Война не примет ничьих законов, зато кому хочешь навяжет свои.

***

Человек на войне, вне зависимости от своих культурных корней и личного взгляда на вещи, для того, чтобы чинить жестокость и убивать. Если не по желанию, то в силу обстоятельств. Если даже чудом сумеет увильнуть — не сможет удержать других.

***

Более-менее благородно война может выглядеть только в одном случае: если побеждающая сторона преклоняется перед культурой побежденной. Так русские били Наполеона — с уважением.

***

Виноват в войне всегда тот, кто стал убивать первым. Но если война уже идет — ее необходимо быстро выигрывать, пускай самыми жестокими средствами.

***

Конфуций говорил что-то в таком духе: сражения выигрываются в храмах. И задолго до того, как войска вышли на поле битвы.

Ей-богу, в тебе есть какой-то душевный дефект. Какая-то недоразвитость
чувств. Что-то, прости меня, недочеловеческое.

***

Вера Лазаревна жила недалеко, через два дома, и приходила к Лене почти ежедневно под предлогом «помочь Наташеньке» и «облегчить Ленусе», а на самом деле с единственной целью — беспардонно вмешиваться в чужую жизнь.

***

Лена в незастегнутом халате расчесывала волосы, стоя перед зеркалом, и ее лицо выражало безучастность и даже, пожалуй, хорошо скрытую обиду.
Но запах духов выдавал ее. Это был зов, приглашение к примирению.



( Читать дальше )

Объяснение

Жизнь вернулась так же беспричинно,
Как когда-то странно прервалась.
Я на той же улице старинной,
Как тогда, в тот летний день и час.
Те же люди, и заботы те же,
И пожар заката не остыл,

Как его тогда к стене манежа
Вечер смерти наспех пригвоздил.
Женщины в дешевом затрапезе
Так же ночью топчут башмаки.
Их потом на кровельном железе
Так же распинают чердаки.
Вот она походкою усталой
Медленно выходит на порог
И, поднявшись из полуподвала,
Переходит двор наискосок.
Я опять готовлю отговорки,
И опять все безразлично мне.
И соседка, обогнув задворки,
Оставляет нас наедине.
Не плачь, не морщь опухших губ,
Не собирай их в складки.
Разбередишь присохший струп
Весенней лихорадки.

Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.
Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной великий шаг,
Сводить с ума геройство.

А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи
И так с привязанностью слуг
Весь век благоговею.

Но как не сковывает ночь
Меня кольцом тоскливым,
Сильней на свете тяга прочь
И манит страсть к разрывам.

(Нажимает на рычаг, снова набирает номер. Говорит монотонно, подражая голосу из бюро погоды) В течение суток ожидается переменная облачность, ветер слабый до умеренного, температура плюс шестнадцать градусов.(Своим голосом) Ты понял? Это называется переменная
облачность — льет как из ведра…

***

Да! Слушай, а драки вчера не было?.. Нет?.. Странно… Да, кто-то
врезал. Разок… Да, по морде… Думаю, что кулаком. Интересно кто, ты не видел?.. Ну не важно… Да нет, ничего страшного. Удар вполне культурный…

***

Нехорошо. Придут гости, а мы с тобой косые.



( Читать дальше )

И девки все экие толстопятые, хорошие, не то что у нас в деревне,
у нас-то все разъехались. Весь первый сорт по замужьям разобрали, остался один второй да третий.

***

Ведь у ее робетешек-то сколько? А у ее их, этих
клиентов-то, чур будь, ей тоже не мед, бабе-то, ведь их восемь… Али девять? Нет, Пармен, вроде восемь… А с этим, который… Ну, этот, что… которой в брюхе-то… Девять? Аль восемь? Хм… Значит, так: Анатошка у меня второй, Танька первая. Васька за Анатошкой был, первого мая родила, как сейчас помню, за Васькой Катюшка, после Катюшки Мишка. После, значит. Мишка. П-п-погоди, а Гришку куда? Гришку-то я и забыл, он-то за кем? Васька за
Анатошкой, первого мая родился, за Васькой Гришка, после Гришки… Вот ведь, унеси леший, сколько накопил! Мишка, значит, за Катюшкой, за Мишкой Володя еще, да и Маруся, эта меньшуха, родилась в межумолоки… А перед Катюшкой-то кто был? Значит, так, Антошка у меня второй, Танька первая. Васька первого мая родился, Гришка… А, шут с ним, все вырастут!

***

«Зоотэхник в истэрике»!


( Читать дальше )

Но утро пришло своим чередом.

***

Сидеть в столовой холодно, едят больше в шапках, но не спеша,
вылавливая разварки тленной мелкой рыбешки из-под листьев черной капусты и выплевывая косточки на стол. Когда их наберется гора на столе — перед новой бригадой кто-нибудь смахнет, и там они дохрястывают на полу.
А прямо на пол кости плевать — считается вроде бы неаккуратно.

***

На Шухове-то все казенное, на, щупай — грудь да душа.

***

Никак нельзя ошибиться. За лишнюю голову распишешься — своей головой
заменишь.


( Читать дальше )

Сам для себя он был чистый лист. Только не белый. Мутно-серый. Грязно-серый. Словно бы на этом листе было много чего написано, потом смыло, размазало все письмена, как мокрой тряпкой, и вот он стал таким — чистым от каких-либо записей, но грязным.

***

Что за бессмысленная вещь — ногти, подумалось ему. Когти — вот вещь.

***

Человеку полезно пускать кровь. У него после этого голова лучше работает.

***

— Думаете, пасюки — и такие большие? — будто считав его мысль у него с лица, проговорил господин за столом. — Вот именно. Такие большие. Это я вам и хотел объяснить. И не только большие. Но, как вы видите, и обладаем речью. Ясно вам что-нибудь?
— Но… но… почему вы такие большие? — запинаясь, выговорил Вениамин Л.

***

Мгновение спустя вся толпа, толкаясь и мешая друг другу, хлынула через разбитые витрины внутрь. “Да здравствует эволюция! Эволюция — мать порядка!”

***

Наслаждение, пробившее Вениамина Л., достигло, казалось, каждой клетки его организма. Урча, задыхаясь, пузыря изо рта слюной, он рвал мясо на мелкие куски и, не жуя, глотал их. Как это было здорово — есть мясо не жуя. Просто восхитительно.

***

Слезы радости, слезы счастья, восторга вырвались у Вениамина Л. Он мутировал! Он стал крысой!

Языку, известно, чем чудней, тем милей.

***

Ну дак, Богодул! Как пташка божия, только что матерная.

***

Вот он, святая душа на костылях.

***

— Кур-рва!
Одно это слово заменяло ему добрую тысячу, без которых никакой другой
человек не смог бы обойтись. Богодул прекрасно обходился.



( Читать дальше )

Ночь прекрасная, а снег пахнет степью, волками и темнотой…

***

— Магеридж?
— Я объясню. Это… групповое стремление к быстрой смерти… это среди хипповой молодежи.

***

Я определил вашу манеру не как социалистический реализм, а как реализм социализма.

***

Критик в современном искусстве — это куртизанка, он должен любить всех. А я не люблю многих.



( и еще цитаты )

В такие-то дни, когда из дождя, мрака, прогибающего стекла ветра вырисовывался белый творожистый лик одиночества, Симеонов, чувствуя себя особенно носатым, лысеющим, особенно ощущая свои нестарые года вокруг лица и дешевые носки далеко внизу, на границе существования, ставил чайник, стирал рукавом пыль со стола, расчищал от книг, высунувших белые язычки закладок, пространство, устанавливал граммофон, подбирая нужную по толщине книгу, чтобы подсунуть под хромой его уголок, и заранее, авансом блаженствуя, извлекал из рваного, пятнами желтизны пошедшего конверта Веру Васильевну – старый, тяжелый, антрацитом отливающий круг, не расщепленный гладкими концентрическими окружностями – с каждой стороны по одному романсу.

***

– Нет, не тебя! так пылко! я! люблю! – подскакивая, потрескивая и шипя, быстро вертелась под иглой Вера Васильевна/

***

Одиночество ест со сковородки, выуживает холодную котлету из помутневшей литровой банки, заваривает чай в кружке – ну и что?

***

Вера Васильевна, может быть, в Париже или Шанхае, и какой дождь – голубой парижский или желтый китайский – моросит над вашей могилой, и чья земля студит ваши белые кости?

***

Мимо симеоновского окна проходили трамваи, когда-то покрикивавшие звонками, покачивавшие висячими петлями, похожими на стремена, – Симеонову все казалось, что там, в потолках, спрятаны кони, словно портреты трамвайных прадедов, вынесенные на чердак; потом звонки умолкли, слышался только перестук, лязг и скрежет на повороте, наконец, краснобокие твердые вагоны с деревянными лавками поумирали, и стали ходить вагоны округлые, бесшумные, шипящие на остановках, можно было сесть, плюхнуться на охнувшее, испускающее под тобой дух мягкое кресло и покатить в голубую даль, до конечной остановки, манившей названием: «Река Оккервиль».

***

Подать голубой туман! Туман подан.