Марина Цветаева


( несколько-для-себя-открытых )

Борис Пастернак


( Ветер )

I

Он умер в январе, в начале года.
Под фонарем стоял мороз у входа.
Не успевала показать природа
ему своих красот кордебалет.
От снега стекла становились у'же.
Под фонарем стоял глашатай стужи.
На перекрестках замерзали лужи.
И дверь он запер на цепочку лет.

Наследство дней не упрекнет в банкротстве
семейство Муз. При всем своем сиротстве,
поэзия основана на сходстве
бегущих вдаль однообразных дней.
Плеснув в зрачке и растворившись в лимфе,
она сродни лишь эолийской нимфе,
как друг Нарцисс. Но в календарной рифме
она другим наверняка видней.

Без злых гримас, без помышленья злого,
из всех щедрот Большого Каталога
смерть выбирает не красоты слога,
а неизменно самого певца.
Ей не нужны поля и перелески,
моря во всем великолепном блеске;
она щедра, на небольшом отрезке
себе позволив накоплять сердца.

На пустырях уже пылали елки,
и выметались за порог осколки,
и водворялись ангелы на полке.
Католик, он дожил до Рождества.
Но, словно море в шумный час прилива,
за волнолом плеснувши, справедливо
назад вбирает волны, торопливо
от своего ушел он торжества.

Уже не Бог, а только Время, Время
зовет его. И молодое племя
огромных волн его движенья бремя
на самый край цветущей бахромы
легко возносит и, простившись, бьется
о край земли, в избытке сил смеется.
И январем его залив вдается
в ту сушу дней, где остаемся мы.

II

Читающие в лицах, маги, где вы?
Сюда! И поддержите ореол:
Две скорбные фигуры смотрят в пол.
Они поют. Как схожи их напевы!
Две девы — и нельзя сказать, что девы.
Не страсть, а боль определяет пол.
Одна похожа на Адама впол-
оборота, но прическа — Евы.

Склоняя лица сонные свои,
Америка, где он родился, и — и Англия, где умер он, унылы,
стоят по сторонам его могилы.
И туч плывут по небу корабли.

Но каждая могила — край земли.

III

Аполлон, сними венок,
положи его у ног
Элиота, как предел
для бессмертья в мире тел.

Шум шагов и лиры звук
будет помнить лес вокруг.
Будет памяти служить
только то, что будет жить.

Будет помнить лес и дол.
Будет помнить сам Эол.
Будет помнить каждый злак,
как хотел Гораций Флакк.

Томас Стерн, не бойся коз.
Безопасен сенокос.
Память, если не гранит,
одуванчик сохранит.

Так любовь уходит прочь,
навсегда, в чужую ночь,
прерывая крик, слова,
став незримой, хоть жива.

Ты ушел к другим, но мы
называем царством тьмы
этот край, который скрыт.
Это ревность так велит.

Будет помнить лес и луг.
Будет помнить все вокруг.
Словно тело — мир не пуст! — помнит ласку рук и уст.

Продолжаем читать стихотворения Игоря Дмитриевича Саначева.
Сборник «Рожденный в Советском Союзе»


Мой красавец Сихоте-Алинь
1.
Рыба лежит на Земле,
Каменный вздыблен плавник,
Солнцем в ее чешуе
Блещет кедровый родник,
Дыбом стоит чешуя — Сосны, багульник и кедр,
Как золотая струя,
Солнцем рожденная недр — Мой красавец, Сихоте-Алинь,
Я тебя никогда не забуду,
Все на свете меняю на чудо — На твою необъятную синь.

2.
Как дорогой хризолит
Искрой янтарь на коре,
Жемчугом сканым лежит
Снежный ковер в январе,
В августе запах тайги
Душу и сердце пьянит,
Солнце, вонзая клыки,
Плавит скалистый гранит — Мой красавец, Сихоте-Алинь,
Я тебя никогда не забуду,
Все на свете меняю на чудо — На твою необъятную синь.

3.
Тот, кто видел багульника цвет,
Тот, кто горным туманом умылся,
Тот забудет горячечный бред — Городские кварталы — больницы.
Здесь излечатся души людей
Махаона волшебным полетом,
И кедровый смолистый елей
Вам отпустит грехи полным счетом — Мой красавец, Сихоте-Алинь,
Я тебя никогда не забуду,
Все на свете меняю на чудо — На твою необъятную синь.

1980, оз. Благодатное, Сихоте-Алинь;
18 декабря 2005, Владивосток

Читать начало

Игорь Дмитриевич Саначев

Выпускник нашего ДВГУ (исторического факультета).
Кандидат исторических, доктор социологических наук, профессор.
Автор трудов по социологии управления, теории и истории экономики Дальнего Востока, публицист, политолог.

Давайте почитаем его стихи из сборника «Транссибирский экспресс».



* * *
Так вчера случилось — ко мне заехал друг.
Редкое удовольствие, почти что там испуг.
Я засмеялся неожиданному счастью —
И что сказать? Он весь собрался вдруг
И положил конец святому одночасью.
Мне даже говорить не удалось —
Не стало друга. Так, осталась просьба,
И неба развернувшийся полог
Вдруг на меня обрушил гнева гроздья.

* * *
Помогите донести мой крест,
Помогите дойти по земле
В те края, где края небес
Исчезают в священной мгле.
Ослабела моя душа,
Дрожь в коленах — ведь я не Он,
И сгибаюсь я, не спеша,
Издавая протяжный стон,
Тяжелей с каждым шагом ноша,
И отчаянье сердце жжет,
О, когда же, когда же сброшу
С плеч своих непосильный гнет?

* * *
Ночь упала, разделась, уснула,
Крошки снега легли на стекло,
И замерзшая свежесть прильнула,
И из холода стыло тепло.
Я в снежинках лежал, весь объятый
Синевою низвергнутых лун,
И смеялся шельмец полосатый — Хитрый месяц — мой друг и болтун.
Дай потреплемся мы на дорожку — Мне в сугробах до места идти,
Где прописан я, ключ и ночлежку
Где надеюсь сегодня найти.
С кем еще говорить нынче ночью?
Вор какой-то украл телефон,
Из сугроба б подняться и точно
Залететь бы к себе на балкон — А потом все смотреть из окошка
На руины, что звались страной,
И, быть может, соседская кошка
Пробежит иногда предо мной,
Но она мне ни слова не скажет —
Убежит, чтобы не замело,
Непогода вьюжит и куражит,
И от снега на сердце бело.
Месяц, месяц — ты, в общем, такой же — Ты живешь до рассвета небес,
Месяц, месяц, мне тоже так больно,
Душу, совесть терзает мне бес,
Я гоню его, чёрную сволочь,
Он вьюжит и вьюжит над страной,
Все не видят его — просто в полночь
Воет вьюга, как старый гобой,
И проклятый горбун, к нам предвзятый,
Всё глумится, отняв наш покой.

Реанимация

Самоотверженному труду
врачей-реаниматоров и хирургов
Городской больницы №1 Владивостока
с искренним удивлением, за все то,
что они выносят

Белое-белое в белом,
Видится сладкий сон,
Тема почти закрыта, Если приходит Он,
А с ним — белое-белое в белом.
Только парнишка с девчонками
В зеленых халатах —
Последняя крепость жизни,
Если она не взята —
Спасибо Вам.
Спаси Вас Бог.
И помилосердствуй, и дай мне
Снова собраться с силой — Белое. Белое в белом.
Больной! Просыпайтесь, мой милый.

Апрель 2009г., Владивосток,
городская больница № 1

Я пришел в этот мир
Вот я вошел — за мной замкнулась дверь —
Отрезан я багровой полосою
Сочащихся из-под двери лучей,
И черный мрак разверзся предо мною.
Вот я вошел — ко мне вернулась боль,
Здесь проклятые краски — как чернила,
Забылось все — и клоунскую роль
Мне здесь судьба на век определила.

* * *
Вот и закончился мой век — Величественный и кровавый,
Когда чистейший белый снег
Валил над миром нежной лавой,
Когда в снегу цветы цвели
Пурпурной поступью метели,
И мы не верили в стихи,
Что сочиняют на панели — Тогда мы знали, что строфа,
Рожденная в кровавой тризне, — Не просто строчек пустота,
А светлый памятник Отчизне,
Когда все верили мы в То
Великое, и тем святое,
Что нынешним совсем ничто,
С чем мы душой срослись с тобою.
Пред нищими не стыдно нам
За век, отмеренный судьбою — Богатым — пусть им Бог воздаст,
А мы за Ним пойдем. С сумою.

19 января 1962 — 23 февраля 2010

Дальше?