Но утро пришло своим чередом.

***

Сидеть в столовой холодно, едят больше в шапках, но не спеша,
вылавливая разварки тленной мелкой рыбешки из-под листьев черной капусты и выплевывая косточки на стол. Когда их наберется гора на столе — перед новой бригадой кто-нибудь смахнет, и там они дохрястывают на полу.
А прямо на пол кости плевать — считается вроде бы неаккуратно.

***

На Шухове-то все казенное, на, щупай — грудь да душа.

***

Никак нельзя ошибиться. За лишнюю голову распишешься — своей головой
заменишь.


( Читать дальше )

Сам для себя он был чистый лист. Только не белый. Мутно-серый. Грязно-серый. Словно бы на этом листе было много чего написано, потом смыло, размазало все письмена, как мокрой тряпкой, и вот он стал таким — чистым от каких-либо записей, но грязным.

***

Что за бессмысленная вещь — ногти, подумалось ему. Когти — вот вещь.

***

Человеку полезно пускать кровь. У него после этого голова лучше работает.

***

— Думаете, пасюки — и такие большие? — будто считав его мысль у него с лица, проговорил господин за столом. — Вот именно. Такие большие. Это я вам и хотел объяснить. И не только большие. Но, как вы видите, и обладаем речью. Ясно вам что-нибудь?
— Но… но… почему вы такие большие? — запинаясь, выговорил Вениамин Л.

***

Мгновение спустя вся толпа, толкаясь и мешая друг другу, хлынула через разбитые витрины внутрь. “Да здравствует эволюция! Эволюция — мать порядка!”

***

Наслаждение, пробившее Вениамина Л., достигло, казалось, каждой клетки его организма. Урча, задыхаясь, пузыря изо рта слюной, он рвал мясо на мелкие куски и, не жуя, глотал их. Как это было здорово — есть мясо не жуя. Просто восхитительно.

***

Слезы радости, слезы счастья, восторга вырвались у Вениамина Л. Он мутировал! Он стал крысой!

Языку, известно, чем чудней, тем милей.

***

Ну дак, Богодул! Как пташка божия, только что матерная.

***

Вот он, святая душа на костылях.

***

— Кур-рва!
Одно это слово заменяло ему добрую тысячу, без которых никакой другой
человек не смог бы обойтись. Богодул прекрасно обходился.



( Читать дальше )

Ночь прекрасная, а снег пахнет степью, волками и темнотой…

***

— Магеридж?
— Я объясню. Это… групповое стремление к быстрой смерти… это среди хипповой молодежи.

***

Я определил вашу манеру не как социалистический реализм, а как реализм социализма.

***

Критик в современном искусстве — это куртизанка, он должен любить всех. А я не люблю многих.



( и еще цитаты )

Счастлив тот, в чьей жизни есть такие люди, о которых мало что скажут записи в телефонной книге, открытки на рождество (пусть даже за десятилетия) и социальные сети на просторах безграничного интернета. Ничего о них не знают (зная абсолютно все) и лучшие друзья: «Так мы тысячу лет знакомы! Учился он с моей женой в одном классе. А может, с братом. Потом… Потом закончил переводческий. Или экономический. Кажется, юридический. Кто их там разберет. На коньках еще катается. Вернее на лыжах. Зимой. А летом… Летом мы почти не встречаемся».

О таких людях больше расскажут книжные полки, фотопленки, блокноты и воспоминания случайных знакомых, которые тоже известны только кинозалам, длинным письмам, одиноким прогулкам и бессонным ночам.

*

Я запомнила ее маленькой девочкой (хотя к тому времени ей было уже 30), состоящей, кажется, из одного одиночества и сплошных цитат, вырванных из произведений Хемингуэя, Золя, Достоевского, Пастернака, совершенно неупорядоченных. Она хаотично металась по миру, принципиально не фотографируясь на главных площадях столиц. Жадно впитав в себя запахи городов, кажется, была счастлива, возвращаясь домой. Но только на мгновение. А потом срывалась, и истеричная карусель путешествий продолжалась снова.

Она заразила меня Цветаевой. Не Цветаевой-поэтом, а Цветаевой-вирусом, который безумным вихрем превращал день в ночь, кружил калейдоскопом документальных фильмов, моноспектаклей, биографий и, конечно, стихов. Стихов в режиме нон-стоп. После мне с трудом удалось остаться верной еще хоть кому-нибудь.

*
Она звонила мне тогда, когда готовила дочке манную кашу и, стуча ложкой по кастрюле, протяжно говорила:

-Включи мне что-нибудь! Срочно включи! Я же с ума сойду у этой плиты.

И я включала. Включала первую попавшуюся аудиокнигу: то «Братье Карамазовых», то «Собачье сердце».

Она на автомате кормила дочь, хватала ее на руки, усаживала в машину, отвозила в садик, чмокая на прощание, доезжала до офиса, там быстро пробегала по длинному коридору, кивая сотрудником, и, только войдя в свой кабинет, говорила:

-Я на месте.

И отключалась.

Так мы бы переслушали всю классику, будь время медленнее, а ее дорога на работу – длиннее.

*

А в редкие встречи мы стояли у нее на балконе. Дом забрался высоко-высоко на сопки, и ему открывалась фантастическая панорама на всю центральную часть города-моряка.

Моя собеседница (быть может, она уже успела стать мне другом) вдохновлено рассказывала о своих поездках, перед каждым интересным моментов глубоко вдыхая и отпивая глоток зеленого чая. Она и легкий дымок, поднимающийся над горячей кружкой, — были чем-то единым.

-Между Парижем и Веной был, кажется, Неаполь. Или Мадрид. Первая прогулка по Европе – набор глянцевых открыток. Набор открыток – и только. Можно просто купить их в любом книжном магазине, и никуда не ездить. Мне вот никогда не хотелась по какому-нибудь городу погулять. Хотелось в него прыгнуть с вышки и сразу понять, мой он или нет. Я так и прыгаю в каждый. Два дня – и он до дна выпит.

«Ты разобьешься так прыгать в каждый», — думала я. Но она не разбилась.

-Вену, Вену я полюбила. Наверное, слишком медленной и аккуратной с ней была. Все ее готические шпили запомнились, оперные театры. А еще (она поднесла кружку к губам) Хундертвассерхаус – сумасшедшее чудо сумасшедшего архитектора. Я бы в нем жила… Хотя, говорят, и жильцы там сумасшедшие.

И я точно знала, что будет на обложке, если я вдруг решусь написать книгу о ней.

Да, дом. Собственный дом был единственной ее мечтой.

*

Обычно у таких людей, как она, дома не бывает, а живут они всегда где-то между (между эпохами, между ужином и завтраком, между окончившейся и еще не начавшейся песней, кто-то живет между строк). Но у нее дом был.

Ей принадлежал целый город. Город-мир. И жила она в нем совсем одна. Одна не потому, что он был городом-призраком, в котором все его жители загадочно исчезли, трагически погибли или просто ушли в поисках лучшей жизни. Это был совсем молодой город, младше, чем она сама. Город, ей самой построенный.

Там можно было засыпать с открытыми окнами. А просыпаться – от запахов утренней свежести, прятаться с головой под одеяло от такой приятной прохлады, наблюдать за развивающимся на ветру почти невесомым тюлем и осторожно ступать босыми ногами по холодному паркету. А можно было вообще не спать. Только пить зеленый чай.

Там она гуляла в полупрозрачном платье по залитым светом улицам и не пряталась от дождя, не красила ресницы и не отглаживала рубашки.

В ее квартире (впрочем, тут все вокруг было ее) всегда царила тишина, тишина, которую страшно было нарушить. Она читала здесь и рисовала, то сидя на подоконнике, то за столом под лампой, то лежа на полу, на кровати, то забравшись с ногами в огромное кресло. А потом выбегала из дома, пила красное вино на ступеньках высоких административных зданий, на набережных. Вокруг все было такое пустое. И такое свое.

*

Она искала этот город везде, зачеркивала в списке какой-то очередной неподошедший. Всегда чувствовала, что ее город совсем рядом, вглядывалась в горизонт, кажется, улавливала его, но снова теряла. Металась из стороны в сторону.

*

Но я верю, ты поймешь, что смотреть вперед не нужно, нужно просто прислушаться к себе. И этот город-мир откроется, успокоит тебя. Ты же знаешь, что он с самого начала был с тобой, в тебе. Тот самый город-мир, город-дом, где ты допишешь свою книгу, где у тебя наконец появится свое пространство. Не впускай в него никого. Никого лишнего.

а отношения с деревенской прозой не складываются.
за целый день измотала мне все нервы.
пошла релаксировать и дочитывать в ванную.
отвлеклась — матёра утонула. как и завещал распутин.
сохнет теперь на прищепках.
черт возьми.

В такие-то дни, когда из дождя, мрака, прогибающего стекла ветра вырисовывался белый творожистый лик одиночества, Симеонов, чувствуя себя особенно носатым, лысеющим, особенно ощущая свои нестарые года вокруг лица и дешевые носки далеко внизу, на границе существования, ставил чайник, стирал рукавом пыль со стола, расчищал от книг, высунувших белые язычки закладок, пространство, устанавливал граммофон, подбирая нужную по толщине книгу, чтобы подсунуть под хромой его уголок, и заранее, авансом блаженствуя, извлекал из рваного, пятнами желтизны пошедшего конверта Веру Васильевну – старый, тяжелый, антрацитом отливающий круг, не расщепленный гладкими концентрическими окружностями – с каждой стороны по одному романсу.

***

– Нет, не тебя! так пылко! я! люблю! – подскакивая, потрескивая и шипя, быстро вертелась под иглой Вера Васильевна/

***

Одиночество ест со сковородки, выуживает холодную котлету из помутневшей литровой банки, заваривает чай в кружке – ну и что?

***

Вера Васильевна, может быть, в Париже или Шанхае, и какой дождь – голубой парижский или желтый китайский – моросит над вашей могилой, и чья земля студит ваши белые кости?

***

Мимо симеоновского окна проходили трамваи, когда-то покрикивавшие звонками, покачивавшие висячими петлями, похожими на стремена, – Симеонову все казалось, что там, в потолках, спрятаны кони, словно портреты трамвайных прадедов, вынесенные на чердак; потом звонки умолкли, слышался только перестук, лязг и скрежет на повороте, наконец, краснобокие твердые вагоны с деревянными лавками поумирали, и стали ходить вагоны округлые, бесшумные, шипящие на остановках, можно было сесть, плюхнуться на охнувшее, испускающее под тобой дух мягкое кресло и покатить в голубую даль, до конечной остановки, манившей названием: «Река Оккервиль».

***

Подать голубой туман! Туман подан.

Стриженые головы, голые ноги и руки лесом торчат из снега по сторонам дорог. Шли эти люди к месту пыток и мук — лагерям военнопленных, да не дошли, полегли на пути в мягкой постели родной страны — в снегу, и молчаливо и грозно шлют проклятия убийцам, высунув из-под снега руки, словно завещая мстить, мстить, мстить!..

***

Низко плывут над Ржевом снежные тучи-уроды.

***

Чуден и богат сказочный мир больного тифом! Кипяток крови уносит в
безмятежность и покой иссыхающее тело, самыми замысловатыми видениями наполнен мозг.

***

Черной душной стеной обрушивается ночь на лагерь. Погребают ее
обломки-минуты мысли и надежды людей, успокаивают их несложные желания…

***

Кроваво-красным шаром закатывалось в полоску сизой тучи солнце на
окраине лагеря. Духота летнего вечера повисла над площадью тяжелым пушистым одеялом.

***

В голубени июльского неба кусками пышного всхожего теста плавают
облака.

***

Обессиленными, ставшими как восковые свечи пальцами, пробуют цепляться
за жизнь люди.

***

Спасибо, милая девушка! Дай бог тебе советского жениха!

***

Потому ли, что где-то далеко-далеко сверкнула бледная искра надежды на
жизнь, что в опустошенное тело ум впрыснул ампулу живительного раствора под русским названием ненависть и борьба…

***

Мысль, что вот уже завтра их не будет в живых и никогда потом, кидала людей то из угла в угол поодиночке, то в одну тесную кучу.

***

Страх, как и голод, истерзав и скомкав тело, делает его со временем
бесчувственным, апатичным и ленивым к восприятию ощущений.

***

По перрону сытой кошкой кувыркался ветер, играя с клочками бумаги и окурками папирос.

***

Одиннадцать маленьких пассажирских вагонов робко жались друг к другу, зарясь на перрон просящими бельмами замороженных окон.

***

У подножья обелиска просинью девичьих глаз пытливо и вопросительно
глядели в небо первые цветы полей, перевязанные в букет широкой кумачовой лентой…

Но и тогда, когда ванька-взводиый, поминая всех богов, попа, Гитлера и много других людей и предметов, вылезет наверх, даст кому-нибудь пинка-другого, зовя в сражение, старый вояка еще секунду-другую перебудет в окопе, замешкается с каким-либо делом, дело же, не пускающее его наверх, всегда найдется, и всегда в вояке живет надежда, что, может, все обойдется, может, вылезать-то вовсе не надо — артиллерия, может, лупанет, может, самолеты его или наши налетят, начнут без разбору своих и чужих бомбить, может, немец сам убежит, либо еще что случится…

***

Он вообще-то ничего мужик, вспыхивает берестой, трещит, копоть поднимать любит большую.

***

Санитары и медсестры, большей частью кучерявые девицы, шибко много лазят по полю боя в кинокартинах, и раненых из-под огня волокут на себе, невзирая на мужицкий вес, да еще и с песней. Но тут не кино.

***

Человек свободен в выборе смерти. Может быть, только в этом и свободен.

***

Собака дрожала от холода, алчности.

***

На смерть, как на солнце, во все глаза не поглядишь…

***

Вечером так хорошо умирать.

-а чем его убили?
-тупым предметом.
-природоведением?