Бывают ли у вас когда-нибудь какие-нибудь собрания? Было бы интересно сходить, посмотреть…

коменты у меня как не писались, так и не пишутся, если что, отвечайте на ящик dashka17march92@mail.ru)

Я, тря хрустальный шар, заявляю, что

— конкурсу быть!

— 625 шкафу будет готов!

— завтра-понедельник, в планах:
* вам — настраиваться на несерьезный лад
* нам — создавать монохромные прекрасные афиши

Мероприятие будет великолепным. Призы отобраны наишикарнейшие. Теперь все будет зависеть только от вас…

О серебр веке

" Раз пришел в час завтрака и застал меня одного. Я был студентом, скромно ел суп с вареной говядиной, изготовленный верною Матрешей.

Позвонили, Матреша кинулась отворять, потом вскочила ко мне в столовую, почесала пальцем в волосах, испуганно тряхнула огромной медной серьгой в ухе, сказала озабоченно:

— Вас спрашивают. Энтот рыжий, что у нас читает. Да сегодня строгий какой… Будто и не очень в себе они…

Бальмонт вошел, сразу заметно стало, что он не совсем «в себе». Вероятно, нынче не успел хорошенько отойти от угощений «нежного, как мимоза» Полякова.

Был несколько и мрачен, Матреша права: «строг». «Бальмонтисток» никого не оказалось, вина тоже. Я налил ему тарелку супу с отличной говядиной.

— Где Вера? Люба Рыбакова?

Тон такой, будто я виноват в чем-то.

— Их нет.

— Вы один едите этот ничтожный суп?

— Суп неплохой, Константин Дмитриевич. Попробуйте. Матреша хорошо готовит.

Бальмонт сумрачно воткнул вилку в говядину, вынул кусок и стал водить им по скатерти. Нельзя сказать, чтобы жирные узоры украсили ее.

— Я хочу, чтобы вы читали мне вслух Верхарна. Надеюсь, у вас есть он?

Верхарн был тогда очень в моде. Бальмонт сказал внушительно. К счастью, под рукой как раз оказался томик стихов Верхарна. Если бы не было, возможно, он сказал бы мне колкость. («Поэт не думал, что в доме начинающего писателя нет моего бельгийского собрата...» — нечто в этом роде. Себя он нередко называл в третьем лице, как и все его поклонницы.)

Я начал читать — и читал очень плохо. Частью стеснялся, по молодости лет, главное же потому, что вообще мало знал французский язык — хотя Верхарна как раз читал.

Продолжая путешествие по скатерти, Бальмонт спросил:

— Вы понимаете то, что читаете? Мне кажется, что нет…

Я все-таки протестовал. Понимать-то понимал, но читать вслух — другое дело.

Бальмонт недолго просидел у меня. Ушел явно недовольный. "

Борис Зайцев. Бальмонт

«Смотрите, смотрите в глубь коридора, вы видите — там что-то, кто-то мелькает?» — с волнением спрашивает Эллис в медиумическом трансе.

«Да, вижу».

«Кто там?» — вопит Эллис.

«Не кричите! За стеною спит жена, не нужно ее будить».

Эллис нагибается ко мне, шипит:

«Говорите: что там? кто там?»

Еле удерживаясь от смеха, серьезно отвечаю:

«Там Лев Львович Кобылинский-Эллис. А в конце коридора ни черта нет. И коридора нет. Это очередная выдумка милейшего Эллиса для детей семилетнего возраста».

Эллис отлетает от меня, молчит, режет злым блеском зеленых глаз и наконец изрекает: «Вы пошляк».

Я не обижаюсь.

Долго ходит мрачный по комнате, потом смотрит на часы.

«Сейчас четверть четвертого (ночи, конечно.-- Н. В.). Я у вас уже более трех часов, до сих пор вы не догадались предложить мне кофе».

Варить кофе ночью в квартире, в которой мы с женою занимали лишь половину, было не совсем удобно, все же спускаюсь в кухню, стараясь не стучать, никого не будить, зажигаю керосинку (газа тогда не было), кипячу воду, Эллис над головой шагает и стучит, потом с грохотом по лестнице скатывается в кухню. У меня в руках банка с кофе Эйнем. Спрашиваю: сколько стаканов он будет пить? «Три». «Три ложки кофе на это достаточно?» Эллис кладет руку на банку. «Спрячьте ее. Если скупитесь, тогда мне кофе не нужно».

— Не говорите чепуху. Просто скажите, сколько ложек кофе нужно положить?

— Девять доверху полных.

— Да вы умрете после такого допинга.

— Не умру.

— В таком случае извольте — кладу 10 ложек.

Получается какая-то кофейная гуща, но Эллис, обжигаясь, выпивает залпом два стакана этого кофейного вара без единого куска сахару. В третий стакан кладет сахару столько, что получается сироп такой густой, что в нем ложка стоит. Поедает все сахарное и кофейное содержание стакана, потом надевает свой котелок, каким-то особым жестом подымает воротник пальто, подкидывает тросточку под мышку и около четырех часов ночи меня покидает (...)

В 1913 году в кафе на берегу Золотого Рога в Константинополе мы с женою пили кофе, приготовленный «по-турецки». От него сердце билось, как испуганная птица в клетке. И вспоминался Эллис. Просто непонятно, как он не лопнул после трех больших стаканов крепчайшего навара из кофе. "

H. Валентинов. Брюсов и Эллис

" Эллис незабываем и, как и А. Белый, неповторим. Этот странный человек с остро-зелеными глазами, белым мраморным лицом, неестественно черной, как будто лакированной, бородкой, ярко-красными, «вампирными» губами, превращавший ночь в день, а день в ночь, живший в комнате всегда темной, с опущенными шторами и свечами перед портретом Бодлера, а потом бюстом Данте, обладал темпераментом бешеного агитатора, создавал необычайные мифы, вымыслы, был творцом всяких пародий и изумительным мимом. Он окончил Московский университет, специализируясь, сколь это ни странно для будущего символиста, на изучении экономических доктрин. Профессор И. X. Озеров, очень ценя экономические познания Эллиса, в частности его работу о Канкрине, хотел I оставить Эллиса при университете, но в один прекрасный день тот ему заявил, что всю экономическую премудрость, полученную им в университете, он считает «хламом» и ценит ее меньше, чем самое маленькое стихотворение Бодлера. Озеров называл Эллиса человеком, «ошеломляющим неожиданностью своих поступков и реакций». Эллис, говорил мне Озеров, мог бы быть превосходнейшим университетским преподавателем. У него был огромный дар увлекать аудиторию, привлекать ее внимание к тому или иному вопросу, но отнюдь не было исключено, что в середине лекции Эллис вдруг не заявит: «Ну вас всех к черту, мне надоело говорить» — и уйдет.

Белый утверждал, что Эллис «охватывался медиумизмом». «Помню,-- писал Белый,-- собрались у меня Балтрушайтис, Феофилактов, ряд других лиц; кто-то сел за рояль, и Эллис тотчас пустился в быстрейшее заразительное верчение; не прошло и трех минут, все завертелись в пляске… Однажды был съезд естествоиспытателей, группу ученых с научного заседания привезли в частный дом показать им пародии Эллиса; были седые профессора, только что заседавшие где-то, но не прошло и получаса, как все завертелись в дикой пляске».

При способности Белого все преувеличивать нужно к его рассказу, вдобавок уродски изложенному, подойти с большими поправками, но вот уже подлинный факт, мне хорошо известный (в несколько ином виде он упоминается и в мемуарах Белого). В одном московском загородном увеселительном заведении, в «Мавритании», на сцене подвизалась пара танцоров. Эллис, ими недовольный, вскочил на сцену и, поучая танцоров, пустился в какой-то невиданный дикий пляс, настолько загипнотизировавший находившуюся в кабаре публику, что та, сгрудившись у подмостков, неистовыми аплодисментами награждала Эллиса. Но он вдруг остановился, обвел публику долгим презрительным взглядом и крикнул: «Жалкие буржуа, мало же вам надо, чтобы прийти в неистовство»

H. Валентинов. Брюсов и Эллис

az.lib.ru/b/brjusow_w_j/text_0620.shtml

" Бывал, в последние годы, на «средах» и В. Маяковский. Этаким бесцеремонным верзилой шатался он целыми днями по Москве. Из кафе — в редакции, оттуда — по клубам и знакомым. Стихами своими пугал обыкновенных слушателей. Основным его занятием (и, как говорили, единственным средством к существованию) была «железка». Производил впечатление не вполне сытого человека. Придя в гости, он жадно и без разбора поглощал все, что стояло на столе. Бросал в огромный беззубый рот пирожное, а за ним тут же — кусок семги, потом — горсть печенья, а вслед за ним — котлету и т. д. Его друзья рассказывали, что одно время никакого постоянного места жительства у него не было. Где-то, кажется на Кавказе, он был исключен из 7-го класса гимназии, о чем сам говорил не без гордости. Сыпал дерзостями направо и налево. Очень часто острил удачно, но с неизменной наглостью.

Однажды в присутствии Маяковского Брюсов достал рукопись моего перевода д'Орсье «Агриппа Неттейсгеймский» и среди прочих замечаний сказал:

— А потом слово «который». У вас оно на каждом шагу. Этим словом нельзя злоупотреблять. Скажем, раз или два на страницу, больше ни в коем случае.

— А как же Лев Толстой? Почитайте его прозу...-- сделала я попытку защититься.

В. Я. пожал плечами и докторально сказал:

— Толстой — не критерий. Он имеет право не придавать этому значения… Не забывайте: quod licet Jovi, non licet bovi.

— A еще меньше — КОРОВЕ,-- изрек Маяковский.

К Брюсовым он приходил в обыкновенном темном костюме. Но на разных вечерах и диспутах любил появляться в… широкой дамской блузе желтого цвета. Собственными ушами слышала я, как в лекторской Исторического музея дежурный пристав уговаривал Маяковского пойти домой и заменить желтую кофту более обыкновенной одеждой. Маяковский упорно отказывался. Живет далеко, к началу не поспеет.

Тогда пристав вынул из кармана трехрублевую бумажку:

— Разрешите, господин Маяковский… передать вам… Пожалуйста, возьмите извозчика!

Маяковский милостиво принял деньги и исчез.

К диспуту он не явился. А люди, хорошо его знавшие, говорили:

— Ну, Володя не приедет. Наверняка — в клуб отправился… попытать счастья… "

Погорелова — «Валерий Брюсов и его окружение»

отсюда

Худлит в его нынешней форме – вымирающий ящер. Писатель больше не профессия. Не профессия – в смысле негодности как средства обеспечения существования. Нельзя быть просто писателем и жить с этого. Отдельные исключения из правила лишь подтверждают его, ибо все современные истории успешных писателей являются примерами удачного маркетинга, а не литературного успеха. А все отмеченное маркетингом мертво по определению, ибо маркетинг – способ продажи ненужного.



( Читать дальше )