Волонтёры находят их у помоек:
облезлыми, грязными,
с ожогами, переломами, язвами,
пятнами от чернил.
Сокрушаются «да за что же их?»,
гладят по хребтам переплетов кожаных
и несут
в приют для бездомных книг.

Хозяин приюта три месяца щей не ел,
у него проблемы с деньгами и помещением,
в кармане — одни счета.
Он целыми днями чистит, шьёт и разглаживает,
если при этом бы шли продажи, но нет.
Не берут ни черта.
И писали в газету,
и рекламу давали уже —
никакого толку.
Но зато, когда он засыпает среди стеллажей,
книги тихо урчат на полках.

Дана Сидерос

любоваться

а эти больные голубые грабли-это еще и наш новый лого


( Читать дальше )

Парик свалился на землю и стал похож на жалкое, забитое животное
А ты все боялся сказать
Что притворялся все это время
Живым.

Кажется
Время клубочком свернулось на подоконнике и задремало
Пока я пыталась
Сказать тебе
Что ты можешь остаться.

Факел потух
И дворник с горечью подумал
Что и завтра ему придется
Искать ключи от своего вечного дома
Странствий.

Покачиваясь на краю сине-зеленой скамейки
Дарьяна смеялась
И окликала проносившиеся мимо машины
Она не слышала, как они шумят
Она не думала, что они её не слышат
Машины просто спешили по своим делам.

А если уж он мечтает, то всегда смотрит в окно
Там, вдалеке, промышленная зона, дым, и высокие трубы.
Там иногда идет дождь, и тени от высоких деревьев ложатся на подоконник
Там однажды осенью, оказалась туча птиц
Огромное облако этих легкоподъемных тел сливалось с дымом из серой, неестественно вонзенной в небо прямой трубы, безупречно соединялось в серости вечернего неба, взволнованно извивалось, но не выдавало друг друга.
и он перестал мечтать.
он смотрел на бесконечную, развевающуюся по всему небу ленту дымных птиц и не мог понять, как такое облако живых существ поддалось трубе и теперь медленно всасывается в заводские печи медленного сгорания или же каким образом одна невзрачная труба дает волю целому океану монотонных взмахов крыльями, выплескивает их над маленьким городочком, смывая с него однотонность и пустоту.
Будь он циником, конечно же подумал бы об оптимизме или пессимизме, о свободолюбии или замкнутости.
Но разве что-то могло помешать ему творить?

грязь на замшевых ботинках и белая простынь
сырая скомканность утра и сухость во рту
смазанный снимок зенита и крыло бабочки под микроскопом
сочинения Ленина на пыльной полке и свежая типографская краска
темный волос на своей одежде и дыра от ржавого гвоздя на рукаве
размягченный пластилин в руках и холодный поручень в автобусе
вечно открытое окно в грязном, прокуренном подъезде и застревающий между пятым и шестым лифт
мусор на цветной плитке и увядшие от солнца петуньи на клумбе
рваная струна бродячего музыканта и духовой оркестр на задворках провинциальной филармонии
капсула с цианидом и телевизионная индустрия
пролитый по столу клюквенный сок и липкая кровь на паркете
чувствуем
но так и не отличаем
любовь от ненависти.

Может не то мой пропел затылок
после шести иль семи бутылок
Может судьба подначистит рыло
Сплетенных в потоп дождей
Может уныло, постыло, мило
Может остыла надежда тыла
И громовая лучистость пыла
Прыгнула в стан вождей.
Может от солнца рвануть на бегство
В карман положив дорогое сердце
прочь от дороги слепцов-иноверцев
к штилю от близких бурь?
Вдаль от всего что давно знакомо
Дальше от милого тела дома
Чем мой порыв был таким ведомым
Чем рикошет от пуль?
Может застынет в кармане сердце?
Плюнет в сердцах на дневное зверство
Да и что там — на ночное зверство
Жажду покоя и благоденствий
От злободневных мук
Только в те сны уж открыта дверца
Сахар в крови заменили перцем
Мерит дозиметр в микрозерцах
Ошибки былых наук.
Рук ли уставшая к телу просьба
Всё затемнить, прекратить и бросить
Из под колес мягко выбить оси
Просто свернуть с пути
Но не смогу, мне не хватит злости
Тело нести до очков и трости
Остановится в духовном росте
И говорить ''Прости''.
Не убежать от дневного света
Скрыться от яркого солнца лета
Ребра сжимает шнурок корсета
Прозванный словом ''суть''
Дней суету порождает смета
Вечности спора вопроса с ответом
Может не то и затылком спето.
Это мой верный путь.

Жаль от мыслей голова не расколется Не взорвется улетучивая пыл Есть ли Бог внутри у тех кто молится? Кто о смысле веры не забыл?
Может есть, сомнений будет множество Очень жаль что вырожденьем их судьба Вырождается и истинность и Божество.Вытекают… как из трещины вода.
Нынче пой, танцуй да низко кланяйся В моде всё поклоны, вновь пляши! По накатанной дорожке пусть покатяться Плачущие шарики души.
Ну а дальше всё безумство и овации Рук фальшивый плеск и топот ног
Символом распущенности нации От которой отвернулся Бог…

Настанет день и всё вернется на круги своя Возрат по линии пророчит каждый круг К началу круговертится Земля.Пинками ног, толчками плеч, движеньем рук.
Видны в начале проблески конца Как в семенах проклюнувший росток Как в западе рисуется восток
Как курица под скорлупой яйца.
Наступит день и на свои круги Вернется всё, в порядок встанут звенья Но в том ли направленье поколение Направит землю импульсом ноги?

про ангелов
Восьмого мая они просыпаются среди ночи.
Старший из них говорит: «Черемуха зацветает»
Средний из них говорит: «Чепуху ты мелешь.»
Младший шепчет: «Мама моя святая,
Защити нас всех, пока ты еще умеешь,
Неприкаянных одиночек.»

Она говорит: «Всё хорошо, сыночек.»

Девятого старший под вечер приходит черный,
Говорит: «Там толпа, шли по головам, топтались по душам.»
Показывает ушибы и умирает.
Средний будто кожу с себя сдирает,
Воет волком, уткнувшись в его подушку.
Младший плачет: «Папенька, ты ученый,
Куда мы теперь без старшего?
Ведь нам и не снился ни опыт его, ни стаж его.»

Отец отвечает ему: «Ничего страшного,
Если что — спрашивай.»

Среднего ищут весь день и находят к вечеру,
Во временном котле
В ременной петле.
Над его кроватью солнечный теплый след еще.
Младший смотрит безвыходно и доверчиво,
Спрашивает: «Мама, я буду следующим?»

Одиннадцатого он просыпается, думает: «поглядим-ка»
бережно сдувает с цветов пыльцу,
что у нас нынче слышно?
Завтра в прошлом году погибает Димка,
Прямо в подъезде, лезвием по лицу.
Завтра в прошлом году зацветает вишня.
А сегодня солнце взойдет, солнце зайдет
И ничего не произойдет.

Двенадцатого он просыпается ровно в семь.
Улыбается, ставит чай, начинает бриться.

Успевает увидеть, как черемуха серебрится.

Утро пахнет поджаристыми коржами,
Отец выходит из спальни в одной пижаме.
Мать говорит: «Не бойся, я тебе новеньких нарожаю.»

прямая ссылка

Утром встал, умылся, взял сценарий с полки...©
Здравствуйте, едьте к сетям рыбачьим, то есть, простите, к чертям собачьим, то есть, простите, к дитям и дачам, в общем, уже кто во что горазд. Едьте со всех городов и весей, ваши слова ничего не весят, ваш разговор неизменно весел, отрепетирован много раз.
Здравствуйте, то есть странствуйте, то есть едьте куда захотите, то есть прямо сейчас залезайте в поезд, благо для вас еще есть места. То есть на палубе в гордой позе, то есть бегите, пока не поздно, то есть по миру не только ползать, нервно шарахаясь по кустам.
Вот этот лес, в нем живут туристы, вот этот берег, пустой, бугристый, девочка, ты посмотри на пристань, тихим крестом ее осени. Девочка, у тебя билеты, будешь и в счастии, и в тепле ты, девочка, ты уплываешь к лету и не увидишь осени.
Мне же оставьте сентябрь-месяц, то есть, простите, октябрь-месяц, то есть, простите, ноябрь-месяц, в общем, на выбор оставьте мне месяц дождей и уютных кресел, месяц, который и сух и пресен, месяц бессонницы и депрессий — месяц, который других темней.
Мне же оставьте… Меня оставьте, вы здесь отныне совсем некстати, все замирает, дожди на старте, поторопитесь, пошел отсчет, здравствуйте, ну так чего вы ждете, здравствуйте, я вам уже не тетя, я, как вы видите, на работе, быстро давайте, чего еще?
Жмитесь к стеклу капитанских рубок, мачта — не мачта, сосны обрубок, и не смотрите — я тонок, хрупок, вдруг я не выдержу, не смогу, если не справлюсь — ищите летом, будет несложно идти по следу, — глупый прозрачный нелепый слепок на нерастаявшем зря снегу.
Мир исчезает с тяжелым боем, вот я стою теперь перед боем с нежной невнятной своей любовью и одиночеством впопыхах. Все разлетелись — куда угодно, милая, ты же теперь свободна, вот твоя целая четверть года — хоть запечатай ее в стихах.
В дом не зайдешь — пустовато в доме, все разбежались и каждый в доле, солнце распахивает ладони, дышит нежаренным миндалем. Слышишь, твори, завывай, бесчинствуй, делай что хочешь, кричи речисто, воздух прозрачный и пахнет чисто, вроде как будто бы тмин да лён.
Может быть стоило быть со всеми, там где веселые бродят семьи, там где в земле прорастает семя, там где пушистый и теплый плед? К черту все глупые отговорки, там вдалеке завывают волки… Бог засмеялся легко и звонко, будто ему восемнадцать лет.
Что еще нужно такая малость, просто уловка — а я поймалась, Бог засмеялся, земля сломалась, волки ушли, утекла река. Где я? Куда я? Отшибло память, крепко хватаюсь за божий палец, нужно держаться, я засыпаю на загорелых его руках.
Здравствуйте. Лучше не будьте с нами, с нами вы станете просто снами, теплым совочком воспоминаний, тающей искоркой в угольке. Здравствуйте, долго я вас встречаю, что ж вы стесняетесь, может, чаю? И улыбаюсь, не замечая Бога, заснувшего в уголке.

прямая ссылка

Считалочка
Сто дней, сто ночей,
Плачет город — он ничей,
знаешь, жизни несчастливых
сходятся до мелочей.

Сейчас два часа тридцать восемь минут. Сейчас я сажусь за стол, беру карандаш и пишу тебе то, чего от меня не ждут. А если ждут, ты когда-нибудь передашь. Море плясало и дождь над
ним причитал. Я этого не писала. Ты этого не читал.

Когда-нибудь он выходит ее встречать. Он надевает куртку, берет собаку, на лестнице недовольно пинает банку и вежливо отвечает, который час. До остановки, в общем, недалеко, но он шагает медленно, отражаясь, в широких мелких лужах, от листьев ржавых, в колючем небе, бледном, как молоко. Он впитывает разрозненный звукоряд, прозрачный несезон, холодок по коже, он думает, что любимые все похожи на мелкий дождь, танцующий в фонарях. Он думает, что они все похожи на неоновые змейки на мокрых крышах, на то, как осторожно на руку дышат, когда она несильно обожжена.
Она его обнимает. Слегка сипя, здоровается. Бросает собаке коржик. Он думает, что любимые все похожи и улыбается этому про себя.

Когда-нибудь, например, через пару дней, она сидит в автобусе, как живая, опасная, как собака сторожевая, когда добыча распластана перед ней. Она сидит и внутри у нее все лает и смотрит глазами цвета, как жидкий йод. По радио какой-то мудак поет: «Ах девочка моя, ла-ла-ла-ла-лайла, ах девочка моя, ты такая злая, как будто он совсем тебе не дает.»
Она подходит к выходу, словно зомби. И слезы в ней дрожат, будто зерна в зобе,
Она ревет, вдыхая прогорклый смог, двадцатилетний лоб, а точнее лбица, как будто весь мир старался к ней продолбиться, а этот придурок смог. И заяц жил, и лисица жила, и львица — а медведь пришел и разрушил весь теремок.
Она стоит и коса у нее по пояс. И щеки мокры от слез. А у любви есть тот, кто попал под поезд и тот, кто забрызган грязью из-под колес.

Когда-нибудь мы сидим с тобой вшестером — ты, я и четыре призрачных недолюбка и лунный свет, и моя голубая юбка, и дымный и негреющий костерок. Когда-нибудь мы сидим с тобой у огня и ты говоришь мне: «Слушай, кто эти люди?» И я отвечаю: «Это все те, кто любят или любили неласковую меня.» И я говорю: «Вот этот отдал мне год, а этот два, а этот платил стихами, которые внутри меня полыхали и отражались строчками у него. Полсотни месяцев, сотни живых зарниц, бессонных и счастливых глазных прожилок — которые я тогда у них одолжила и вот сейчас должна всё прожить за них. Вот видишь, складка, горькая, пожилая, вот слышишь — смех неистовый, проливной — ты думал, это было всегда со мной, а это я кого-то переживаю.»
Быть может и сама того не желая — но вечно, как и водится под луной.

Время — наверное пять с хвостом. Острым карандашом этот текст написан о том, что всё будет хорошо.
И острием самым подведена черта.
Я этого не писала.
Ты этого не читал.

отсюда