Парик свалился на землю и стал похож на жалкое, забитое животное
А ты все боялся сказать
Что притворялся все это время
Живым.

Кажется
Время клубочком свернулось на подоконнике и задремало
Пока я пыталась
Сказать тебе
Что ты можешь остаться.

Факел потух
И дворник с горечью подумал
Что и завтра ему придется
Искать ключи от своего вечного дома
Странствий.

Покачиваясь на краю сине-зеленой скамейки
Дарьяна смеялась
И окликала проносившиеся мимо машины
Она не слышала, как они шумят
Она не думала, что они её не слышат
Машины просто спешили по своим делам.

А если уж он мечтает, то всегда смотрит в окно
Там, вдалеке, промышленная зона, дым, и высокие трубы.
Там иногда идет дождь, и тени от высоких деревьев ложатся на подоконник
Там однажды осенью, оказалась туча птиц
Огромное облако этих легкоподъемных тел сливалось с дымом из серой, неестественно вонзенной в небо прямой трубы, безупречно соединялось в серости вечернего неба, взволнованно извивалось, но не выдавало друг друга.
и он перестал мечтать.
он смотрел на бесконечную, развевающуюся по всему небу ленту дымных птиц и не мог понять, как такое облако живых существ поддалось трубе и теперь медленно всасывается в заводские печи медленного сгорания или же каким образом одна невзрачная труба дает волю целому океану монотонных взмахов крыльями, выплескивает их над маленьким городочком, смывая с него однотонность и пустоту.
Будь он циником, конечно же подумал бы об оптимизме или пессимизме, о свободолюбии или замкнутости.
Но разве что-то могло помешать ему творить?

грязь на замшевых ботинках и белая простынь
сырая скомканность утра и сухость во рту
смазанный снимок зенита и крыло бабочки под микроскопом
сочинения Ленина на пыльной полке и свежая типографская краска
темный волос на своей одежде и дыра от ржавого гвоздя на рукаве
размягченный пластилин в руках и холодный поручень в автобусе
вечно открытое окно в грязном, прокуренном подъезде и застревающий между пятым и шестым лифт
мусор на цветной плитке и увядшие от солнца петуньи на клумбе
рваная струна бродячего музыканта и духовой оркестр на задворках провинциальной филармонии
капсула с цианидом и телевизионная индустрия
пролитый по столу клюквенный сок и липкая кровь на паркете
чувствуем
но так и не отличаем
любовь от ненависти.

Он вышел из чужого дома
Он думал, что воздух всколыхнется от его решительного лица
Ему казалось, что он видит не господа, но отца
После выпитого литра рома
Вот только недавно он был матросом
Только что он был морем и его душой
А до этого богом, небесной хной
Евангелием, выжженным на теле воском.
А теперь он ощущал себя водой:
Грязной, струящейся из помойной ямы,
Миновавшей зной, сифилис, лихорадку хотя бы
По правде – он просто хотел домой.

Венера была под ним, в его руках
Ему казалось, что целого мира коснулся
Космос, галактика…о нет, промахнулся
Опять. Змеи путались в её волосах
И вместо кожи обшивка дорогого порше
Которую он когда-то уже повидал, прожил
И как разделанная шкура эта кожа
Стоила, впрочем, сущих грошей.
Его съедала взглядом каждая дворняга
Градусника ртуть, катившаяся по мостовой
Руки по швам, не впервой, он кивал одурманенной головой
Не страх, но отчаянная тягость.
Когда не выдумали ещё игрушек, конфет
Путался только в сотнях времен и лет, где он бывал:
В конце туннеля похоть, ложь и сплошной провал
В начале же – однобокий, плоский завет.
Он все предопределял
И только теперь стало мало
Уютных, под солнцем, мест
А что касается любви – выросшей, выраставшей
Она успешно чередовалась с гордостью
С горем, с бедой, бежавшей с бешеной скоростью
Превращалась
Из цветка в ливень, совсем седой

А что касается любви,
Он помнил их всех, от последней до первой
Но цвет глаз, вздохи и имена – зачем их запоминать?
Он снова молился нервно, падал в чужую кровать
И шлюху опять
называл Венерой.

Вы не пугайтесь, это всего лишь сон. Повторяется он, конечно, довольно часто, но вы не думайте об этом. Я просто рассказываю, чтобы вы не терялись. Знали, что следует делать в таких случаях: не паниковать или хвататься за таблетки, и уж точно не пытаться получить подходящий ответ у психологов: они Вам посоветуют только лишь потрахаться.

Часто я вижу один сон: он доплывает до меня как раз под утро, чтобы весь день не покидать меня даже в самый сильный мороз, или дождь, или (будет оптимистами) – в минуты торжества раскаленного солнца.
Я куда-то иду, не глядя вперед, не чувствуя тяжести и холода. Можно запросто представить взрывную прогулку по ночному городу, или поездку в метро домой после тяжелого, но счастливого дня – только кругом пусто. Никто не умирал и не прятался, просто на улице пусто, а в тебе – много мыслей. И ты смотришь именно внутрь себя, заигрываешь с этими мыслями.
Я даже разматываю шарф на шее… ни тепла, ни холода не чувствуется, просто хочется, чтобы было свободно. И однажды, опять, снова, постоянно передо мной возникает мальчик. Ему лет 11, и он похож на Тома Сойера; смеется, но никогда не улыбается.
И он резко спрашивает у меня: «Что такое любовь?»…
«любовь, да… это кажется что-то неземное», — говорю я первые пришедшие на ум строки.
«а воздух тоже не земной», — хохочет мальчик и исчезает.
На следующий день он снова меня находит, в совершенно пустом городе.
«что такое любовь?», — спрашивает он, и я, не совсем соображающая почему ему не понравился первый мой ответ собираюсь спросить кого-нибудь. Кто-то же знает, не сложно ведь поделиться ответом. Здесь так пусто, ну ничего, я же во сне… можно в прошлое. Только на секундочку. Я сейчас повернусь назад и спрошу кого-нибудь.
я поворачиваюсь
а там
сзади
сзади зеркало, и я взираю на себя подозрительно-белым лицом.
поворачиваюсь снова назад, и там опять зеркало.
зеркало
Ещё одно зеркало, уже не считаю сколько раз поворачивается шея.
зеркало
Созерцаю. Сама себя.
А мальчик не уходит
Видеться с ним приходится чаще, чем с отцом.
Он не терпит, когда я начинаю отклоняться от темы. И однажды знаете что произошло?
На этот раз мне казалось, что я иду с работы, и ноутбук привычно оттягивает плечо вниз. Мальчик подошел, и, смеясь как всегда, спросил: «что такое любовь?».
Я наклонилась к нему, моргнула 3 раза перед его лицом и спокойно произнесла: «Мальчик. Иди нахуй».
И теперь мне снятся поля, синие воздушные змеи, цветы, которые я, впрочем, ненавижу. И все спокойно, по выходным даже удается выспаться. Только одно чувство, где-то глубоко внутри, не покидает меня: один длинный путь, совсем неизведанный, все же ещё предстоит пройти, чего бы это не стоило. Каждому из нас, по своей несовершенной, но особенной траектории

Я встретила опечаленного Мефистофеля
он не хотел производить мусор, как все.
Он не хотел устраивать карусель
На мели, на которую подсел
оказавшись среди этого множества
Он плакал совсем как однорукий в пустыне
В его понятие «бесстыдный»
теперь умещался весь грех
Он смотрел на землю, которая не стынет
и на небо, которое не верит в успех
В курчавой голове спутались и нравы и времена
Пустыни и дальние страны.
Он так сидел до темна…
А контуры сутулились
Пробирались до дна, кровоточили раны.
Рассвет застал его на полу,
Как развратную парочку на диване
Он тянул к голове курок, отстреливая луну
Боялся не успеть, только ранить
смог
Пока кто-то не зашептал, постучавшись в дверь:
Для них ты теперь
Новый бог

Кажется, что они молчат целую вечность. Набирают в рот воды и поднимают вверх стеклянные глаза. Время для них – не запирается в металлическом корпусе будильника или в идеальной окружности циферблата, а накрывает все огромной, выпукло-вогнутой оболочкой. Впрочем, это только им так кажется. Для некоторых время уподоблено бесконечности, а бесконечность – космосу, и в таком случае уже совсем непонятно, а вдруг можно дышать под водой?
Мгновенная, мимолетная философия, расширяющая рамки любого пространства, границы совершенно абсурдных мыслей и нелепых теорий. Все слишком глобально, чтобы объять и слишком мелко, чтобы рассмотреть на ладони. Но тогда вселенная представлялась мне в виде мыльного пузыря, который, попадая в полосу солнечного света, был неуловим, а самые важные знания о мире легко обнаруживались в детских книжках с пестрыми картинками. Именно детские книжки, без пафосных и красивых слов (которыми сейчас и я пользуюсь в изобилии) поведали мне о том, что под водой можно не только дышать, но и видеть, слышать…и даже разговаривать. В последнем я была твердо убеждена, чертила цветными карандашами линии по новым книжкам, соединяла самые любимые буквы и невольно становилась соучастником происходящего.
Наверное, окажись я под водой, первым делом рассказала бы вам о длинных, зеленых, пушистых водорослях, они напоминают волосы, о которых мечтает каждый ребенок. А потом бросилась бы описывать каждый камешек, каждый миллиметр морского дна, и кораллы, потому что такой цветовой гаммы, которой обладают они – нет даже у Микеланджело. Так, каждый вечер карандаш выезжал за пределы страницы, а потом выскальзывал из пальцев, книжка захлопывалась на середине, а голова падала на подушку… и снились сны.
В самый обычный вечер красочные рисунки перечеркнул черный карандаш, а книга соскользнула на пол, да так и осталась открытой. В ту ночь я оказалась в чьем-то из тел, и они совсем не боялись называть воду своим домом. Они болтали без перерыва, а я не решалась вступать в разговор, потому что все красивые слова и образы вдруг куда-то исчезли.
Наверное, все прелести морского дна были описаны сотни раз, а предметом их болтовни, к моему ужасу, были пугающие и отталкивающие тела. Эти тела больших и некрасивых людей мерно раскачивались в воде, то поднимались вверх, то снова опускались ближе ко дну – и тогда становились видны ужасающие подробности этих мертвых глыб: заплывшие, затуманенные глаза, промытые соленой водой раны, иногда все ещё источающие кровь, слипшиеся волосы и зловонные тряпки, не всегда прикрывающие интимные места. Кого тут только не бывало: распутные женщины, из-за долгов бросившиеся со скал, неопрятные моряки, потерпевшие крушение в бушующем океане, юные матросы, бросившиеся в воду с судна во время шумной гулянки и до сих пор сжимающие в окоченевших пальцах бутылку рома. Кажется, что в следующую секунду так и запоют хриплым басом, настолько отвратительны застывшие на их лицах посмертные гримасы.
Волны носят тысячи таких неудачников, с грязной совестью, но омытым начисто телом. А они – не устают болтать, потому что каждая клетка отражается в их зеркально-чистых глазах. Они всегда говорят, но никогда не улыбаются.
И так было до тех пор, пока море едва ли не захлебнулось во внезапно наступившем молчании. Раскачивающиеся волны приютили существо, казалось бы, с другой планеты. Бледное, как фарфор, личико сквозь слой голубоватой воды напоминало часть древнейшей, изящной вазы, сохранившей на себе печать вечной красоты и неприкосновенности. Тонкое тело не отталкивало откровенными подробностями гадкой жизни, а хрупкие руки плавно скользили, разрезая воду, и пространство, и воображение… это был ребенок. Сложно представить как он оказался в океане, но сейчас кажется что именно у глаз этого невинного существа вода позаимствовала свою безупречную голубизну. Может быть, неосторожная прогулка в горах стала причиной вечного заточения, или крайне тяжелое положение в многодетной семье, толкнувшее родителя взвалить на себя страшное преступление
Не так важно.
Только они смотрели на девочку в голубоватом платьице, и думали, что именно так должен выглядеть млечный путь, которого они никогда не видели, но всегда ощущали в воде отбрасываемый им свет: едва уловимый и спокойный, мягкий и опрятный.
Они молчали, потому что им нечего было говорить. Столько грязи вылилось на них со дня появления на свет, что они даже не знали прекрасных слов, которыми можно было описать окутанное волнами чудо. Никто не говорил им, что однажды проявится существо, способное преломить всю их однообразную жизнь.
Но с того момента морские водоросли стали напоминать мне волнистые кудри этого ребенка. И примерно тогда я узнала, что на небе тоже есть волосы, а взрослые называют их созвездием «Coma Berenices»*
Именно с тех пор рыбы молчат.
Молчат, казалось бы, целую вечность.

* «Волосы вероники»

Голос Джейн похож на бутафорию.
да да! на ту самую бутафорию, которая валяется в углу какого-нибудь провинциального театра, запыленная настолько, что различимы лишь очертания больших морских раковин или накладных надухаренных париков эпохи романтизма.
Голос Джейн совсем не похож на чьи-то парики или искусственные предметы сценической роскоши, но что-то мгновенно рождает в моей голове броские и вычурные образы этих спрятанных под слоем пыли и памяти обломков реалистичности. В этом потоке слов ни какими силами не разграничить лживой застенчивости и правдоподобного воркования. Попробуйте определить, что скрыто под звучной и приятной (как сон кошки на теплом подоконнике) речью этой рыжеволосой, сероглазой нимфы.
Вот и у меня не получалось.
Она опирается плечом на дверь, скрещивает руки за спиной, переминается с ноги на ногу и оправдывается. Джейн мило болтает о том, что её начальник гей, и она действительно заходит к нему, чтобы всего лишь проконсультироваться по поводу доставки парфюмерии в Новую Гвинею. Она детально описывает завтрак в дорогом ресторане при свечах и пересказывает все пункты делового договора, подписанного с выгодой для обеих сторон.
Она протягивает мне свой телефон и объясняет, что уважаемый шеф называет её кисой потому, что одобряет тесные отношения внутри коллектива, но он все же гей. И я должен поверить её словам, отступить от двери и впустить очаровательную девушку в квартиру.
Но голос Джейн похож на бутафорию.
Её огненные волосы пожирают серость глаз, и взгляда как будто не существует. Я изучаю каждый миллиметр её лица, и пытаюсь взывать к высшей силе, которая решилась сочетать серые зеркала души и рыжие локоны.
Перед моими глазами проносятся длинные белые стеллажи с апельсинами, покрытыми едва заметной гнилью, посеревшей от солнца. В ушах гремят взрывы, разлетающиеся по сторонам огненными клочьями металла и облаками пыли, поглощающими наивную голубизну открытого пространства.
Передо мной — рыжие веснушки, грязные разводы земли на сером асфальте и целая палитра гадких, противоестественных сочетаний солнца и могильной земли, показной праздности и грубой сущности.
Природа не могла изобрести такой пошлости и парадоксальной негармоничности, она бы не позволила заключить небо в тесный спичечный коробок, а горсть остывших углей высыпать на вершине Олимпа.
Я с силой тру глаза руками — передо мной Джейн, её неправдоподобные волосы и пепел на лице.
Облик Джейн похож на бутафорию, и по прежнему не улавливая смысл произносимых ею слов, я мысленно проклинаю создателя этого существа.
Руки быстро впиваются в волосы, а затем в шею, бракованная игрушка падает на пол, а я медленно ухожу в сторону кухни.Хлопок дверью раздается при первом же глотке коньяка, прощай детка, мы больше никогда не увидимся.
Вероятно, все слова, сказанные Джейн, были откровенной ложью.

На следующее утро Джейн оставляет мне номер Катрин и забирает у служанки честно заработанные двести баксов.

Календарь на коленях:
какой сегодня день недели?
однолико
кто я сегодня
тень полуночных прерий?
бром, водород или легкий безвкусный гелий?
может сегодня я нищая шлюха с Бродвея…
и твоим сказкам придется поверить
поверить
что может я добрый колдун
я волшебник в роскошном платье
я в полночь к тебе приду
закроюсь с тобой в палате
и вот ты уже больной
с сумасшедшей халатной ратью
диагноз поставлен мной
твой новый король – апатия
друзья же теперь гаргульи –
с собора святой богоматери
парижский рассвет рисует
разодетую даму в бархате
теперь это я, опрятная
и тысячи ликов, идей
сколько бы ни клеились,
мы все же нарядимся
подростками
с улицы негаснущих фонарей

За моим окном ночью
Кто-то опрокинул банку с белым пухом
И прошептал, что
Сигареты в кармане,
Нулевой счет на телефоне
И неглаженная рубаха –
Все это чепуха.
А они так вкрадчиво молчат,
Пугаясь света ламп, фонарей;
И упорно хранят свою тайну –
даже шумные машины на темном шоссе боятся чихать,
испуганно втягивая носом воздух,
Вваливающийся из окна,
Тяну к шее край одеяла.
Ему сегодня мало лавочек и дорог,
Деревьев и крыш вокзалов –
Нужно ведь непременно завалить мой подоконник,
Промочить даже край одеяла,
Заставляя пальцы сжимать внутри кровь.
Кто сказал что внезапно
Не бывает вспышек на солнце или на луне?
Вот представьте:
Посреди Лондона черный кабриолет
Не успевший закрыть крышу:
Водитель, смахивающий с лица белый бред,
Сдувающий с ладони снежинку и
Растворяющий в иллюзорности её узора
Осеннюю лихорадку –
Опасный вирус в крови, способный
Обесцвечивать
Даже самую радужную тетрадку
И напрасно девочка, вытирающая поплывшую тушь,
Старается сгладить волосы
Непослушными холодными кистями.
Напрасно
Дворник, с ужасом в глазах
Обнажает серую землю
Или
Не задержавшись на небесах
На постели кутается в десятое одеяло
Разбитая дрожью и холодом пара –
Напрасно
Только поверьте мне:
Закройте глаза – не страшно?
Вот знайте же, плох человек,
посмевший сказать, что
Снег – это не прекрасно.

Доброй ночи! :)
Сегодня я впервые на этом сайте, и так уж вышло, что дата нашего знакомства совпала с первым календарным зимним днем, а если быть точнее — ночью. Как бы банально и заезженно не выглядела со стороны смена времен года, она все же вносит свои коррективы в течение жизней, пожалуй, каждого, за исключением крайне-настроенных радикалов, социопатов и фанатиков.
Вдохновляет? делитесь впечатлениями и наблюдениями.

восемнадцатая зима

с первым днем зимы
полночь уходит, не хлопая дверью
оставляя на пороге
мягкий снег.
с первым днем зимы –
утро проснется боязно
верь мне
я ведь не лишний в твоей жизни
человек.
с первым днем зимы в каждом
что-то меняется
или уходит навсегда.
и кому какое дело
если не мы, а зима
с радостью обвенчается
и засыплет холодом города.