И девки все экие толстопятые, хорошие, не то что у нас в деревне,
у нас-то все разъехались. Весь первый сорт по замужьям разобрали, остался один второй да третий.

***

Ведь у ее робетешек-то сколько? А у ее их, этих
клиентов-то, чур будь, ей тоже не мед, бабе-то, ведь их восемь… Али девять? Нет, Пармен, вроде восемь… А с этим, который… Ну, этот, что… которой в брюхе-то… Девять? Аль восемь? Хм… Значит, так: Анатошка у меня второй, Танька первая. Васька за Анатошкой был, первого мая родила, как сейчас помню, за Васькой Катюшка, после Катюшки Мишка. После, значит. Мишка. П-п-погоди, а Гришку куда? Гришку-то я и забыл, он-то за кем? Васька за
Анатошкой, первого мая родился, за Васькой Гришка, после Гришки… Вот ведь, унеси леший, сколько накопил! Мишка, значит, за Катюшкой, за Мишкой Володя еще, да и Маруся, эта меньшуха, родилась в межумолоки… А перед Катюшкой-то кто был? Значит, так, Антошка у меня второй, Танька первая. Васька первого мая родился, Гришка… А, шут с ним, все вырастут!

***

«Зоотэхник в истэрике»!


( Читать дальше )

( УТКИ )

если что, отвечайте на ящик dashka17march92@mail.ru

коменты упорно не желают отправляться(((

Но утро пришло своим чередом.

***

Сидеть в столовой холодно, едят больше в шапках, но не спеша,
вылавливая разварки тленной мелкой рыбешки из-под листьев черной капусты и выплевывая косточки на стол. Когда их наберется гора на столе — перед новой бригадой кто-нибудь смахнет, и там они дохрястывают на полу.
А прямо на пол кости плевать — считается вроде бы неаккуратно.

***

На Шухове-то все казенное, на, щупай — грудь да душа.

***

Никак нельзя ошибиться. За лишнюю голову распишешься — своей головой
заменишь.


( Читать дальше )

Языку, известно, чем чудней, тем милей.

***

Ну дак, Богодул! Как пташка божия, только что матерная.

***

Вот он, святая душа на костылях.

***

— Кур-рва!
Одно это слово заменяло ему добрую тысячу, без которых никакой другой
человек не смог бы обойтись. Богодул прекрасно обходился.



( Читать дальше )

Ночь прекрасная, а снег пахнет степью, волками и темнотой…

***

— Магеридж?
— Я объясню. Это… групповое стремление к быстрой смерти… это среди хипповой молодежи.

***

Я определил вашу манеру не как социалистический реализм, а как реализм социализма.

***

Критик в современном искусстве — это куртизанка, он должен любить всех. А я не люблю многих.



( и еще цитаты )

В такие-то дни, когда из дождя, мрака, прогибающего стекла ветра вырисовывался белый творожистый лик одиночества, Симеонов, чувствуя себя особенно носатым, лысеющим, особенно ощущая свои нестарые года вокруг лица и дешевые носки далеко внизу, на границе существования, ставил чайник, стирал рукавом пыль со стола, расчищал от книг, высунувших белые язычки закладок, пространство, устанавливал граммофон, подбирая нужную по толщине книгу, чтобы подсунуть под хромой его уголок, и заранее, авансом блаженствуя, извлекал из рваного, пятнами желтизны пошедшего конверта Веру Васильевну – старый, тяжелый, антрацитом отливающий круг, не расщепленный гладкими концентрическими окружностями – с каждой стороны по одному романсу.

***

– Нет, не тебя! так пылко! я! люблю! – подскакивая, потрескивая и шипя, быстро вертелась под иглой Вера Васильевна/

***

Одиночество ест со сковородки, выуживает холодную котлету из помутневшей литровой банки, заваривает чай в кружке – ну и что?

***

Вера Васильевна, может быть, в Париже или Шанхае, и какой дождь – голубой парижский или желтый китайский – моросит над вашей могилой, и чья земля студит ваши белые кости?

***

Мимо симеоновского окна проходили трамваи, когда-то покрикивавшие звонками, покачивавшие висячими петлями, похожими на стремена, – Симеонову все казалось, что там, в потолках, спрятаны кони, словно портреты трамвайных прадедов, вынесенные на чердак; потом звонки умолкли, слышался только перестук, лязг и скрежет на повороте, наконец, краснобокие твердые вагоны с деревянными лавками поумирали, и стали ходить вагоны округлые, бесшумные, шипящие на остановках, можно было сесть, плюхнуться на охнувшее, испускающее под тобой дух мягкое кресло и покатить в голубую даль, до конечной остановки, манившей названием: «Река Оккервиль».

***

Подать голубой туман! Туман подан.

Стриженые головы, голые ноги и руки лесом торчат из снега по сторонам дорог. Шли эти люди к месту пыток и мук — лагерям военнопленных, да не дошли, полегли на пути в мягкой постели родной страны — в снегу, и молчаливо и грозно шлют проклятия убийцам, высунув из-под снега руки, словно завещая мстить, мстить, мстить!..

***

Низко плывут над Ржевом снежные тучи-уроды.

***

Чуден и богат сказочный мир больного тифом! Кипяток крови уносит в
безмятежность и покой иссыхающее тело, самыми замысловатыми видениями наполнен мозг.

***

Черной душной стеной обрушивается ночь на лагерь. Погребают ее
обломки-минуты мысли и надежды людей, успокаивают их несложные желания…

***

Кроваво-красным шаром закатывалось в полоску сизой тучи солнце на
окраине лагеря. Духота летнего вечера повисла над площадью тяжелым пушистым одеялом.

***

В голубени июльского неба кусками пышного всхожего теста плавают
облака.

***

Обессиленными, ставшими как восковые свечи пальцами, пробуют цепляться
за жизнь люди.

***

Спасибо, милая девушка! Дай бог тебе советского жениха!

***

Потому ли, что где-то далеко-далеко сверкнула бледная искра надежды на
жизнь, что в опустошенное тело ум впрыснул ампулу живительного раствора под русским названием ненависть и борьба…

***

Мысль, что вот уже завтра их не будет в живых и никогда потом, кидала людей то из угла в угол поодиночке, то в одну тесную кучу.

***

Страх, как и голод, истерзав и скомкав тело, делает его со временем
бесчувственным, апатичным и ленивым к восприятию ощущений.

***

По перрону сытой кошкой кувыркался ветер, играя с клочками бумаги и окурками папирос.

***

Одиннадцать маленьких пассажирских вагонов робко жались друг к другу, зарясь на перрон просящими бельмами замороженных окон.

***

У подножья обелиска просинью девичьих глаз пытливо и вопросительно
глядели в небо первые цветы полей, перевязанные в букет широкой кумачовой лентой…

Белокрылые существа, вдоволь наслаждающиеся жизнью, выжимающие из неё все блаженства и блага, которые она без счета кидает к ступающим по мягкой земле ногам – это мы. Да, это всего лишь мы, смешные, алчные, сочувствующие, завидующие, порой глупые и несносные мы.
Мелкие комплексы, скачки самооценки, взлеты и падения… Все это свойственно любому носителю крыльев. Наполняясь ностальгией духовного спасения, я, тем не менее, никого не преображаю. В мире ещё не появился человек, за которого мой светлый дух решится пойти в бой. Борьба за человечество никогда не обещает отважившимся на гуманную дерзость безумцам награду за предыдущие страдания. Несчастные комики, трепетно подсчитывающие число строф в незаконченных поэмах, не стремятся взвалить на свои нежные плечи груду безвозмездной ответственности. Они прожигают лучшие дни в иллюзиях и мечтах о складно устроенном быте, бесконечно скучают, витая в сердечных, придуманных ими самими мирах, а мы, лишенные всякой лиричности белокрылые, машем голубыми платками перед глазами неверных, мешаем увидеть им простор реальной действительности. Небо живет отдельно от смертных, и его не изменят человеческие склоки. Воодушевленное своим бытием, спокойное и революционное, оно позволяет нам абсолютно все… Людям остается только сделать двойственный, порой поспешный и лишенный четких границ, выбор, указать пальцем на мелькающие лучи водяного зеркала и принять… Принять свой собственный мир, отраженный в раскрытых переменам, смеющихся глазах…
Но вдруг наступит ночь, отчаянно-беспросветная и упрямо-бессовестная. Она спрячет за своей спиною выбранные с большим трудом дары, и будет ждать, испытывая воспаленные умы и истязая уставшие от напряжения нервы. Неопытному страннику может показаться, что его тонкие нетренированные жилки вот-вот порвутся, но он пока не знает, насколько силен.
Ночью воздушное полотно преображается. Человеческий глаз неожиданно обнаруживает, что удерживающая земную жизнь оболочка – всего лишь пористый шифон, причудливо украшенный созвездиями белых лилий, искрящихся божественным созидательным светом. В самом центре спокойной мглы, в темном прозрачном дыме, плывет луна. Словно строгий сторож наблюдает она за спящим городом. Ночная спутница романтизма, единственный друг одиноких бродяг, она редко покидает свой пост. Подруга и верный хранитель голубой планеты, а попросту всего лишь пластилиновый шар, обожженный метеоритным дождем, луна внимательно следит за порядком.
И пусть этот мрачный пейзаж больше не пугает нас, ведь на ткани постоянно меняются рисунки. Они пророчат тайное будущее, и каким бы оно ни было – это единственное, что дает сладкую надежду на спасение. И даже если смерть догонит нас, воспользовавшись временной задумчивостью и бездействием, мы никогда не прекратим существование. Ангелы вечны, и все эти годы они видят странно реальные сны.
Но каждый из нас уснёт, чтобы начать бег сначала…

( смотреть дальше )

( филологи считают )

«Меняю платье на доспехи!» — Сказала я вчера.
Сегодня хочется мне меч
Сменить на веера.
Сменить забрало на венок
Из полевых цветов,
Железо — на приятный шёлк,
Что соткан из ветров.

Я так хотела быть борцом,
За что — не знаю я.
Хочу я поменять войну
На ясные поля.
Я так хочу вернуть всё вспять
И оставаться там,
Где ветра свист и шум морей
Летят к моим ушам.

Но я останусь здесь навек,
Покуда мой герой
Сам не примерит мой доспех,
Покончивши с войной.
Но мой герой, из-за кого
Пришлось мне стать борцом,
Глядит опять в мои глаза
С восторженным лицом…

Сам для себя он был чистый лист. Только не белый. Мутно-серый. Грязно-серый. Словно бы на этом листе было много чего написано, потом смыло, размазало все письмена, как мокрой тряпкой, и вот он стал таким — чистым от каких-либо записей, но грязным.

***

Что за бессмысленная вещь — ногти, подумалось ему. Когти — вот вещь.

***

Человеку полезно пускать кровь. У него после этого голова лучше работает.

***

— Думаете, пасюки — и такие большие? — будто считав его мысль у него с лица, проговорил господин за столом. — Вот именно. Такие большие. Это я вам и хотел объяснить. И не только большие. Но, как вы видите, и обладаем речью. Ясно вам что-нибудь?
— Но… но… почему вы такие большие? — запинаясь, выговорил Вениамин Л.

***

Мгновение спустя вся толпа, толкаясь и мешая друг другу, хлынула через разбитые витрины внутрь. “Да здравствует эволюция! Эволюция — мать порядка!”

***

Наслаждение, пробившее Вениамина Л., достигло, казалось, каждой клетки его организма. Урча, задыхаясь, пузыря изо рта слюной, он рвал мясо на мелкие куски и, не жуя, глотал их. Как это было здорово — есть мясо не жуя. Просто восхитительно.

***

Слезы радости, слезы счастья, восторга вырвались у Вениамина Л. Он мутировал! Он стал крысой!

Счастлив тот, в чьей жизни есть такие люди, о которых мало что скажут записи в телефонной книге, открытки на рождество (пусть даже за десятилетия) и социальные сети на просторах безграничного интернета. Ничего о них не знают (зная абсолютно все) и лучшие друзья: «Так мы тысячу лет знакомы! Учился он с моей женой в одном классе. А может, с братом. Потом… Потом закончил переводческий. Или экономический. Кажется, юридический. Кто их там разберет. На коньках еще катается. Вернее на лыжах. Зимой. А летом… Летом мы почти не встречаемся».

О таких людях больше расскажут книжные полки, фотопленки, блокноты и воспоминания случайных знакомых, которые тоже известны только кинозалам, длинным письмам, одиноким прогулкам и бессонным ночам.

*

Я запомнила ее маленькой девочкой (хотя к тому времени ей было уже 30), состоящей, кажется, из одного одиночества и сплошных цитат, вырванных из произведений Хемингуэя, Золя, Достоевского, Пастернака, совершенно неупорядоченных. Она хаотично металась по миру, принципиально не фотографируясь на главных площадях столиц. Жадно впитав в себя запахи городов, кажется, была счастлива, возвращаясь домой. Но только на мгновение. А потом срывалась, и истеричная карусель путешествий продолжалась снова.

Она заразила меня Цветаевой. Не Цветаевой-поэтом, а Цветаевой-вирусом, который безумным вихрем превращал день в ночь, кружил калейдоскопом документальных фильмов, моноспектаклей, биографий и, конечно, стихов. Стихов в режиме нон-стоп. После мне с трудом удалось остаться верной еще хоть кому-нибудь.

*
Она звонила мне тогда, когда готовила дочке манную кашу и, стуча ложкой по кастрюле, протяжно говорила:

-Включи мне что-нибудь! Срочно включи! Я же с ума сойду у этой плиты.

И я включала. Включала первую попавшуюся аудиокнигу: то «Братье Карамазовых», то «Собачье сердце».

Она на автомате кормила дочь, хватала ее на руки, усаживала в машину, отвозила в садик, чмокая на прощание, доезжала до офиса, там быстро пробегала по длинному коридору, кивая сотрудником, и, только войдя в свой кабинет, говорила:

-Я на месте.

И отключалась.

Так мы бы переслушали всю классику, будь время медленнее, а ее дорога на работу – длиннее.

*

А в редкие встречи мы стояли у нее на балконе. Дом забрался высоко-высоко на сопки, и ему открывалась фантастическая панорама на всю центральную часть города-моряка.

Моя собеседница (быть может, она уже успела стать мне другом) вдохновлено рассказывала о своих поездках, перед каждым интересным моментов глубоко вдыхая и отпивая глоток зеленого чая. Она и легкий дымок, поднимающийся над горячей кружкой, — были чем-то единым.

-Между Парижем и Веной был, кажется, Неаполь. Или Мадрид. Первая прогулка по Европе – набор глянцевых открыток. Набор открыток – и только. Можно просто купить их в любом книжном магазине, и никуда не ездить. Мне вот никогда не хотелась по какому-нибудь городу погулять. Хотелось в него прыгнуть с вышки и сразу понять, мой он или нет. Я так и прыгаю в каждый. Два дня – и он до дна выпит.

«Ты разобьешься так прыгать в каждый», — думала я. Но она не разбилась.

-Вену, Вену я полюбила. Наверное, слишком медленной и аккуратной с ней была. Все ее готические шпили запомнились, оперные театры. А еще (она поднесла кружку к губам) Хундертвассерхаус – сумасшедшее чудо сумасшедшего архитектора. Я бы в нем жила… Хотя, говорят, и жильцы там сумасшедшие.

И я точно знала, что будет на обложке, если я вдруг решусь написать книгу о ней.

Да, дом. Собственный дом был единственной ее мечтой.

*

Обычно у таких людей, как она, дома не бывает, а живут они всегда где-то между (между эпохами, между ужином и завтраком, между окончившейся и еще не начавшейся песней, кто-то живет между строк). Но у нее дом был.

Ей принадлежал целый город. Город-мир. И жила она в нем совсем одна. Одна не потому, что он был городом-призраком, в котором все его жители загадочно исчезли, трагически погибли или просто ушли в поисках лучшей жизни. Это был совсем молодой город, младше, чем она сама. Город, ей самой построенный.

Там можно было засыпать с открытыми окнами. А просыпаться – от запахов утренней свежести, прятаться с головой под одеяло от такой приятной прохлады, наблюдать за развивающимся на ветру почти невесомым тюлем и осторожно ступать босыми ногами по холодному паркету. А можно было вообще не спать. Только пить зеленый чай.

Там она гуляла в полупрозрачном платье по залитым светом улицам и не пряталась от дождя, не красила ресницы и не отглаживала рубашки.

В ее квартире (впрочем, тут все вокруг было ее) всегда царила тишина, тишина, которую страшно было нарушить. Она читала здесь и рисовала, то сидя на подоконнике, то за столом под лампой, то лежа на полу, на кровати, то забравшись с ногами в огромное кресло. А потом выбегала из дома, пила красное вино на ступеньках высоких административных зданий, на набережных. Вокруг все было такое пустое. И такое свое.

*

Она искала этот город везде, зачеркивала в списке какой-то очередной неподошедший. Всегда чувствовала, что ее город совсем рядом, вглядывалась в горизонт, кажется, улавливала его, но снова теряла. Металась из стороны в сторону.

*

Но я верю, ты поймешь, что смотреть вперед не нужно, нужно просто прислушаться к себе. И этот город-мир откроется, успокоит тебя. Ты же знаешь, что он с самого начала был с тобой, в тебе. Тот самый город-мир, город-дом, где ты допишешь свою книгу, где у тебя наконец появится свое пространство. Не впускай в него никого. Никого лишнего.

а отношения с деревенской прозой не складываются.
за целый день измотала мне все нервы.
пошла релаксировать и дочитывать в ванную.
отвлеклась — матёра утонула. как и завещал распутин.
сохнет теперь на прищепках.
черт возьми.

-а чем его убили?
-тупым предметом.
-природоведением?

Язык представляет собой беспрерывную деятельность духа, стремящуюся превратить звук в выражение мысли.

***

В языке таким чудесным образом сочетается индивидуальное со всеобщим, что одинаково правильно сказать, что весь род человеческий говорит на одном языке и что каждый человек обладает своим языком.

***

Как часть человеческого организма, тесно связанная с внутренними духовными силами, она [звуковая форма]находится в зависимости от общих склонностей народа, но сущность и причины этой зависимости представляют непроницаемую тайну.

***

Речевому звуку соответствует и вертикальное положение человека (в чем отказано живот¬ному); оно даже вызвано звуком.

***

Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять и усвоить мир предметов.

***

Изучение иностранного языка — приобретение новой точки зрения в прежнем миропонимании.

Без греховного начала человек не смог бы жить, а без святого жил бы припеваючи. Бессмертие — идея бесперспективная.
Альбер Камю

***

Вот тест, чтобы понять, закончена ли твоя миссия на Земле: если ты жив — то нет.
Ричард Бах

***

Хорошо бы жить через копирку, чтобы в случае исчезновения иметь доказательство существования.
Станислав Ежи Лец

***

— Хе-хе-хе-хе-хе! — обрадовался Ёжик… Как вдруг из тумана, как из форточки, снова выскочил Филин.
— Угу! У-гу-гу-гу-гу-гу!.. — закричал он.
«Псих», — подумал Ёжик.
Сергей Козлов

***

Все что есть в этом цехе съедобно. Даже я съедобен, но это называется каннибализм, мои дорогие дети, и не приветствуется в большинстве обществ.
Из фильма «Чарли и шоколадная фабрика»

***
Мир ирреален — за исключением тех моментов, когда он скучен.
Фредерик Бегбедер

***

— К царю нельзя, у него после вчерашнего голова болит.
— А к заместителю?
— Думай что говоришь! Какие у царя заместители? Он один у нас, отец родной!
Их фильма «Иван да Марья»

***

Ведь желания — мучительны, не так ли? И ясно: счастье — когда нет уже никаких желаний, нет ни одного…
Евгений Замятин

***

Все, что может художник, — это писать свое лицо.
Чак Паланик

***

Только то, что кто-то не любит тебя так, как тебе хочется, еще не значит, что он не любит тебя всей душой.
Габриэль Гарсия Маркес

***

Скворец-папа прочищал горло, пробовал петь по-соловьиному – бездарь!
Владимир Тендряков

***

Разве гений может ограничивать себя жалким пространством в семь октав?
Эрнст Теодор Амадей Гофман

***

Проходя мимо, я плакал… от аллергии, в прямом смысле слова чихал на всю эту красоту.
Евгений Ничипурук

***

Невыносимо знать, всё в жизни выносимо.
Жан Николя Артюр Рембо

***

«Самый худший враг порядка и гармонии,– думал Шмаков,– это природа. Всегда в ней что-нибудь случается… А что, если учредить для природы судебную власть и карать ее за бесчинство? Например, драть растения за недород. Конечно, не просто пороть, а как-нибудь похитрее – химически, так сказать!»
Андрей Платонов
 

cancion sobre el amor y la muerte

Завязнет в меду пчела,
Ручей отравит змея.
Тебя бы я обняла,
Но тело мое — не я.

Струны оборвется нить,
Погибнут в огне цветы.
Могла бы тебя любить,
Но тело твое — не ты.

В метели в глубокий снег.
С руки соскользнет кольцо.
Была бы с тобой во сне — не знаю души в лицо.

Фонарь расплескает свет,
Следящий упустит след.
Была бы с тобой после смерти,
Но смерти нет.

Сегодня март в календаре.
Была капель с рассветом…
Но небо хмурым на заре
Казалось, неприветливым.

Сижу одна, сижу в тиши.
В окно смотрю украдкой.
Мне слово хоть ты напиши,
Чтоб жизнь казалась сладкой.

Проходит час, проходят два…
Всё та же грусть, молчанье.
А небо плачет. Я права
– С Природой мы отчаянны.

Сначала ветер, дождь и снег,
Теперь слеза белеет…
Как светлый и пустынный брег,
Бездонность неба тлеет.

Голубизны простыл уж след.
Надеждам места нет…
Мечты устали, теплый плед
Накинули на флейты.

В тени, в глуши, в тепле под льдом
Томится музыка рассвета.
Холодный снег уйдёт. Потом –
Тепло дождя подарит лето.

Сегодня ж март в календаре.
На сердце – только вьюга…
Дождь подарила на заре
Природа – верная подруга…