Анастасия Ильяшенко

как и прочие теоремы, требует доказательств

…и они восклицают:
«ах, какая прелестная девочка»

У прелестной девочки — полные карманы стихов. Она перевязывает их хлесткими лентами рифм, начиняет папиросную бумагу резкими лезвиями сумасшедшее красивых метафор, щедро разбрызгивает соленые образы. И запаковывает стихи в конверты, по-детски облизывая марки стройным поэтическим языком.
Получается что-то настолько личное, невероятно личное, читателю впору стыдливо отворачиваться. Она не выпячивает свои чувства, не стремится к надуманной театральности. Эта девочка просто говорит искренне. Иногда — слишком. Если вы не можете вынести ее искренности, не режьте глаза, проходите мимо.

Любой читатель легко узнает, что прячется в этих конвертах. Некоторые из них мокры от слез («слезы даришь так щедро, болью режешь на дольки»), другие — в мелких пятнышках крови («а я не могла поверить, что вот эти отпечатки с кровью большие мальчики и девочки называют любовью»). Ее героини — Алиса и Полли, такие разные и такие похожие юные, ломкие девочки. Но если первая — «падает в пропасть его желаний» и «любит его упрямо вне будущего и прошедшего», то вторая — Полли — на его вопрос «зачем я тебе?» — «- тссс! /прикладывает указательный к своим губам/». Если Алиса головокружительно и наивно любит, то Полли, пожалуй, уже остыла. Ни одна, ни другая не счастлива.

Есть еще тысячи тысяч оттенков этой любви, которую не лечит Доктор Время, любви, которая не ослабляет хватку на ее тонком горле, которая перемалывает прелестную девочку, делая ее такой невыносимо сильной («мама, мы яростны, но мы всегда говорим спасибо за то, что живы /пусть даже за эти муки/»), любви, которая окрыляет ее, вынимая из нее все эти слова-шипы, все слова-иглы. Ах, прелестная девочка лучше всего научилась чувствовать:

я бы сыграла тебе всю любовь свою без антракта, разом,
но осталась всего лишь одна бутылка вина,
поэтому, ограничившись кратким пересказом,
я прячу под запястья свои авторские права

на слезы. на боль. на любовь. и на статус «всегда одна».
вот и всё моё алиби, где свидетели — мои читатели:
я хотела убить тебя тысячи раз, но никогда не могла —
выливая яд откровений на чистые скатерти
сердца твоего и души,
я спасала тебя, повторяя как мантру «дыши-дыши»,
про себя, правда, думала: «болью-взахлёб-дыши».

Свидетели-читатели продолжают стыдливо отворачиваться, а она — продолжает запаковывать свои конверты, потому что ее «в следующей жизни накажут за рвотную правду, не выкрикнутую однажды». И она честна до предела, понимая, что ее любовь опасна не для нее одной, что этот чувственный тайфун выдержит особенный мальчик для особенной прелестной девочки: «если тебе не слабо, то страшна будет твоя награда /только тебя любить буду, а любовь моя хуже ада».

И эта прелестная девочка рассыпает свои конверты, упорно пытаясь доказать свою теорему-любовь, свой стрежень-любовь, свою опору, свое невероятное вдохновение, она пытается получить гарантии:

мне б доказательств, что не оборвётся сердечный ритм
отпечатками на шее твоей под водолазкой,
сданной в тираж сумасшедшей сказкой,
которой позавидуют братья Гримм.

Бесстыдные читатели, заглянувшие во все ее конверты, бесстрашные читатели, вытерпевшие эту надрывную искренность, безумные читатели, чувствующие в такт ее ямбам или хореям — только они знают, что талант — не теорема. Талант — аксиома.

Прелестная девочка заклеила очередной конверт и, кажется, нас не заметила. Тсс