И так наступает XXI век. Наступает с широко открытыми глазами и наголо распахнутой душой. Смотрим на него с удивлением из прошлого и видим, что полюса меняются местами, переворачивая с ног на голову ценности и миропонимание. Черное — белым. Белое — черным. А сверху — красным. Чтобы ни черного, ни белого видно не было. Что остается личным, а что становится общественным? Что нашептано на ухо, а что крикнуто во всеуслышание? Непонятно. Парадокс.
XXI век — век публичных интернет-дневников, которые мы ведем для себя, но мечтаем, чтобы их читали. Мечтаем, чтобы кто-то посторонний случайно заглянул, слегка отодвинув портьеры, и узнал о нас самое личное, самое тайное, не зная при этом совершенно ничего. Не имени, ни возраста, ни пола, ни цвета глаз. Творчество без биографий. Без редакторов. Без издательств. Сами себе книги. Сами себе дизайны. Сами себе иллюстрации. Сами себе примечания и оглавления.
И безусловная массовость, популярность интернет-дневников, блогов, оставила огромный отпечаток в творчестве сегодняшних писателей. Сегодняшних, сиюминутных, не тех, что были часом ранее, вчера, на прошлой недели. Сегодняшних, совсем молодых, прячущихся за никами и юзерпиками. Аля Кудряшова, Верочка Полозкова, Анна Ривелотэ, Кира Левина, Ульяна Заворотинская, Линор Горалик, Татьяна Зима, Кира Фрегер… Яшка Казанова. Все они формируют прочный пласт как называемой ЖЖистики (livejournal — от. «живой журнал»), которую и книгами издавать-то не нужно: она и так нашла тысячи постоянных читателей.
Ctrl+C, Ctrl+V… Один, другой, третий. И строчки разошлись по миру, навсегда остались в чужих, таких же личных и таких же открытых дневниках.
Яшка Казанова является одним из самых ярких представителей «блоговой» литературы, оставаясь неповторимой и неподражаемой, вбирает в себя все ее основные, показательные черты.
Важным оказывается малый объем произведений такого рода. Это определяется их спецификой, спецификой произведений-заметок, произведений-постов (от англ. to post — отправлять, объявлять), произведений-записей. С трудом определяются стилевые и жанровые принадлежности («Шпулька», «Нашептанное на ухо»). Вряд ли можно ответить на вопрос, что это: рассказ, эссе, очерк.
Творения Яшки Казановы нами было решено обозначить миниатюрами (от лат. minium — красные краски, применявшиеся в оформлении рукописных книг), произведениями малых форм, яркими, концентрированными. Здесь из текста в полстраницы на нас обрушивается шквал эмоций, переживаний и образов («Когда она спит»).
Незаметно ласкаю языком ресницы. Так людей будят птицы — садясь на грудь и перебирая клювом спутанный в веках сон.
Плавить темноту дыханием, по-собачьи сторожа ее грезы.
Не находим мы и четких границ между автором и героем. А не находим потому, что их просто нет. Автор = герой, а герой = автор. Соединены они слишком прочно.
Яша была толстой всегда
— так начинается «Жиzzель». А ведь это имя не только героини произведения, это и имя самого автора. Не нужно далеко ходить, не нужно изобретать героев и вдыхать в них жизнь. Все уже давным-давно есть в самом авторе.
«Смерть автора» и дневниковый характер прозы является причиной откровенной, даже напряженной искренности Яшки Казановы. Поэтому-то миниатюры писательницы не могут не вызывать эмоций, на них всегда есть ответная реакция. Автор настолько тонко чувствует мир, настолько потрясен происходящим, что абсолютно доверяет читателю, предельно честен с ним, поэтому и читатель верит автору, описываемые события и чувства не вызывают ни тени сомнений. И в этом плане проза Яшки Казановы настолько откровенна, что читать ее порой неудобно, как будто осознавая, что бесцеремонно влезаешь в чью-то личную жизнь.
Я резко и вдруг протрезвел, когда язык мой напоролся на крупную тугую бисеринку Наташиного соска. У самой десны колотилось голое птичье сердечко, розовое, настороженное, вспухшее.
Почему-то мне стало очень страшно: раскусить его невзначай… («Незаконченная история»).
Из «безупречной» искренности и огромной чувственности вытекает то, что проза такого рода сближается с поэзией. Здесь на первое место выходят переживания, мысли и чувства героя. События по отношению к ним являются второстепенными. Можно привести в пример и такие миниатюры, где действий нет в принципе («Шпулька», «Жалостливое жало», «Нашептанное на ухо»).
Необходимо отметить особенный «поэтический» синтаксис, несвойственный обычной речи и прозаическим произведениям —
Так, захлебываясь вдруг открывшимся прозрением, я заставляла ее закрывать глаза, мучиться собственными глазами, завидовать мне и кричать от зависти.
Как мы можем видеть, ядро предложения — предикативная единица — активно «обвешивается» деталями, повторы намеренны, как рефрен, образ глаз выдвигается на первый план. Благодаря этим приемам каждое предложение в произведении становится ярким, объемным. Видно стремление автора к максимальной образности, что ему и удается с блеском.
Яркие метафоры, необычные сочетания, такие как
«еще не выспавшееся утро»,
«нагретые ожиданием простыни»,
«розовая пелена печали»;
оксюморон
«кислые, как слезы»
синонимические ряды
Она плачет, ревнует, не упрекает совсем.
Одним из самых излюбленных речевых приемов Яшки Казановы можно отметить парцелляцию.
Это очень близко. Особенно ночью. Если ты спишь, наверное, слышишь приближение.
Никакие мы не поэты. Ни она, ни я.
Необходимо также отметить и «любовь» автора к олицетворению — у Яшки оживает все. Внимание к деталям становится еще одной особенностью автора, и все эти детали — живые. Автор как можно чаще акцентирует свое внимание на вещах, выделяя из окружающего пространства только самое необходимое для того, чтобы создать «картинку», и престающее перед читателем пространство становится очень ярким благодаря этому.
Для автора важны анатомические детали, тщательность, с которой она описывает запах, кожу, еще что то, на чем только останавливается ее взгляд — создает какой-то особенный подход к герою.
Сашка пахла лугом, ее губы, чуть припачканные сном, были невозможно солоны и неспокойны.
Также, автору не чуждо и словотворчество, где, казалось бы, она создает новые слова просто для удобства, и эти слова кажутся самыми обычными, а не броскими неологизмами — «уже утренеет».
Тем не менее, Яшка, зная правила, меняет их для себя, при этом не делая грубых нарушений. Каждое из которых несет свои особенный, нужный автору смысл.
Все перечисленные особенности, безусловно, роднят представляемую нами прозу с поэзией.
Таким образом, на примере творчества Яшки Казановы нами были показаны основные принципы «блоговой» литературы:
Охарактеризовать данное явления было нашей первой задачей. Второй же является попытка развеять миф о несерьезности жж-книг. Первый аргумент — это определение тематики и проблематики в творчестве Яшки Казановы.
Темой произведений, на наш взгляд является, лирический герой (мы все-таки рискнем назвать его именно так в продолжение мыслей о том, перед нами проза слишком близкая к поэзии), внутренний мир этого героя, средства его раскрытия, поиска себя, духовный рост. Объектом, на который нацелено все, для представления которого использованы все возможные способы, являются чувства данного героя. Таким образом, герой, его страстная натура, его мысли — эпицентр любого произведения Яшки Казановы.
Проблематика рассматриваемой нами прозы достаточно разнообразна, но, тем не менее, гармонична и совершенно едина. В ней мы выделяем несколько типов проблем:
Проблемы личные сконцентрированы на любви. И все вокруг на любви сконцентрировано. Любовь представлена как единственный способ реализовать, найти и раскрыть себя. И любовь совершенно разная, многогранная, многоцветная, каждый раз новая, не похожая на предыдущую. Так в миниатюре «Ты на ощупь» мы видим любовь-воспоминание, невероятно живое, почти осязаемое. Но безвозвратно канувшее в прошлое.
За три года эти губы стали жестче и изобретательнее, пропитались чужой слюной. Я чувствовала, что надеваю чью-то одежду, примериваюсь не узка ли?.. не висит ли на бедрах?
Как я и предполагала — ты тесна в плечах, но ничего, я потерплю.
Это любовь-прикосновение. А слепота героини в данном случае — метафора, созданная для того, чтобы показать всю ту огромную чувственность. Чувственность, которую даже осязать можно. Которую только осязать и можно. Потому что смотреть на нее нашим привычным, рассеянным зрением — преступление. Только прикосновениями можно не упустить всего самого важного.
Мы обе ослепли восемь месяцев назад, мы обе приучались видеть кончиками ногтей и нервной кожицей на ладонях, серебряным пушком на щеках, мокрыми, испуганными губами.
В «Incoming message» — любовь-клеймо. То, что написано на роду, неизбежность, вечный крест.
—Это имя на моем лице, оно навсегда.
—Я умою тебя. Просто умою тебя с мылом, и все пройдет.
Она потащила под воду. Намылила ладонь и провела по лицу. Руку что-то обожгло.
В рассказе (пожалуй, это все-таки рассказ) «35» — любовь-полусон, любовь-фантазия. Перед нами мечты человека, заключенного в рамки, сдавленного правилами общества. Это трастное желание любить, заботиться, чувствовать живое тепло рядом с собой. Но нежные и светлые мечты навсегда обречены остаться больными фантазиями.
Так нестерпимо хотелось выпить ее, расплескать по лицу тонкой смоляной пленкой, прикоснуться губами к избалованным горячим барханам. Так несбыточно…
Помимо проблем любовных Яшка поднимает и проблемы философские. Одной из них является образ смерти. Разные лики этой смерти.
В рассказе «Фэйсовка» перед нами смерть-спасение, единственный способ уйти, освободиться от пошлой и грязной реальности. Романтическая концепция восприятия мира.
Поминки — лучшее, что дает человеку смерть. На поминках про человека начисто забывают.
В этом произведении мы видим большое количество героев, но живой из них только один, парадокс, — портрет умершего, по которому и справляют поминки.
Андрей кисло стоял на радиоле.
Он единственный ощущает всю ту духовную пустоту, которая творится вокруг. При чем, пустота показана, в привычной яшкиной манере, кричащей, парадоксальной, даже дикой, невероятно образной.
Дядя Игорь уверял, что земля на кладбище самая хорошая. Самая плодоносная. Там только помидоры сажать. Мама вспомнила, что нужно принести салат, и отослала меня на кухню.
Автор проводит непривычные для нас параллели, соотносит несоотносимое, выстраивает шокирующие причинно-следственные связи для того, чтобы поражать читателя, а, следовательно, не оставлять равнодушным.
В «МЦ» смерть — обыденная реальность, не содержащая ничего мистического, необъяснимого, пугающего. Она просто часть нашей жизни.
Смерть, всегда обитавшая где-то над людьми, спустилась на землю, и мы стали одного роста.
Она, как и любовь, везде и во всем. И вряд ли удастся от нее спастись, убежать, спрятаться, застраховаться. Концепция мировоззрения Яшки Казановы заключается в том, что в этом мире существуют только две стихии, являющиеся основой, фундаментом жизни, только две стихии, перед которыми человек оказывается бессильным: это любовь и смерть.
У этой осени отчетливый запах самоубийств. Если бы с деревьев, путаясь с ветками, свисали петли — нисколько бы не удивилась.
Смерть тратится на осень, на этот сладковатый, почти трупный запах прелых веток.
Он проскальзывает в горло, смешивается со слюной, становясь вкусом свежей крови, и превращает меня в собаку.
Здесь смерть не оценивается, не комментируется, а просто представляется огромной силой и важнейшим элементом нашего существования.
В миниатюре «Шпулька» мы видим смерть как одно из составляющих человеческих отношений наряду с любовью и ревностью. Смерть здесь — конечная стадия, крах любви. Смерть духовная.
Потом — «смерть». Пятаки на веки.
Проблема одиночества в творчестве Яшки Казановы также достаточно значима. В рассказе «Жиzzель» главная героиня Яша совершенно одинока, одинока среди людей. У нее есть муж, работа, светское общество. Но она одинока. Одинока потому, что помимо всего этого, у нее есть еще и мечта. Мечта стать балериной. И в неосуществимости этой мечты и заключается одиночество.
Яша очень боялась, что, похудев, сумеет стать балериной, а это по отношению к Яшиной мечте было уже предательством.
Здесь мечта-одиночество. Мечта-параллельный мир. И мы снова сталкиваемся с романтическим двоемирием.
И это подчеркивается жестким разделением символов: красота (балет) и быт (памперсы), вечность (желание стать матерью) и суета (работа, известность).
Остановившись в этом месте, хотелось бы сказать, что символике в произведениях Яшки Казановы очень много. Самым ярким и значимым символом хотелось бы назвать Марину Цветаеву (рассказ «МЦ»), где образ великой русской поэтессы олицетворяет собой женскую, чувственную лирику, искреннюю, всю пережитую и прочувствованную.
Мы с ней боимся наших стихов; заворачиваемся в одеяло, огромное, теплое, клетчатое, шерстяное и прячемся от стихов, спасаемся. Слов гораздо больше, чем может вынести рот каждой.
Марина Цветаева здесь — это стихи-муки, стихи-страдания, выплеснутые наружу, в словах. Она не живой персонаж, а символ бесконечности любви, ее универсальности на все времена. Именно поэтому МЦ так легко удается путешествовать из прошлого — в будущее, из будущего — в прошлое.
Возвращаясь к проблематике произведений Яшки Казановы, хотелось бы отметить то, что в нем достаточно много проблем социальных. Это невозможность любить того, кого хочется, быть с тем, кто дорог, непонимание людей, нежелание их принять героев такими, какие они есть.
Через час с работы придет Ирина. Ирина — это ты. Моя старшая сестра для всего мира…
…моя женщина для меня. Ты вернешься с работы зеленоглазая и злая.
Социальную проблематику мы находим таких произведениях, как «Незаконченная история», «35», «К 8 марта», «Жалостливое жало»…
И наличие такого рода проблем роднит произведения Яшки Казановы с реалистическим направлением в литературе. И наоборот отличает от литературы постмодерной, в которой тексты не пишутся для чего то, там играют словами, читателями играют и с читателями. Отличает и слабо выраженная интертекстуальность. Зато сближает Яшку с мостмодерном размытость жанровых форм, «смерть автора» и отсутствие дидактизма.
Миниатюры Яшки невероятно символичны. И это то, что ей было взято из модерна.
В данных произведениях можно найти и основные принципы романтизма. Как уже говорилось ранее, это концепция двоемирия. В данном случае можно говорить и об уникальном герое в уникальных обстоятельствах. Перед нами герой-чувство, а чувство по определению своему уникально. Уникальна и та среда, в которой наш герой находится: она враждебна ему, но, тем не менее, наполнена до краев любовью.
И эта любовь также уникальна. Она представляет собой сочетание невинной трогательности детства и опытом человека, прожженного пошлостью опыта и своих тайных желаний.
Юные зайцы-то же, что и птицы. Они всегда верят в возможность полета.
Мягкий и теплый на ощупь образ пушистых, беззащитных зверьков. А может, и не зверьков вовсе, а солнечных бликов на стенах, невесомых и мимолетных. Но…
Зайцы склонны к карнавалам и фиестам. Надень на них десяток старинных юбок хитрых испанских девочек и получишь настоящий праздник.
И тут же вспоминается другая, вторая ассоциация с-братьями-нашими-кроликами-меньшими: олицетворение похоти. Возникает представление о том, что любое явлению, если уж не многогранно, то хотя бы двухсторонне. И даже самые возвышенные чувства хотя бы на миг могут обернутся потекшей тушью, опухшими глазами, письмами в огонь, сигаретами, одной за другой.
Этим парадоксом, этой двойственностью пронизано все творчество Яшки Казановой. Впрочем, не только творчество, но еще и имя ее — сочетание несочетаемого. Яшка — сокращение от детского Юляшка, нежного, трогательного. И Казанова… Все те же зайцы…
Все та же любовь: в осени, в невидящих лицах прохожих, в темноте холодных ночей, в книгах, таких разных, но всегда об одном, во влажных утренних тротуарах, в извилистых трамвайных рельсах, в запахе кофе с корицей, в ладонях, ключицах, в смерти.
И это единственный ответ на все вопросы, единственное решение всех проблем. Это идея произведений Яшки Казановой. И смысл нашей жизни.